О государстве Руква она писала следующее: “Это — крохотная республика, образовавшаяся вокруг селений по берегам озера Руква и простирающаяся на юг до озера Ньяса. Она очень прогрессивная, хотя и несколько диктаторская. Есть в ней и недовольные режимом, прибегающие к террору, что объясняет наличие большого корпуса полиции и так называемые чрезвычайные законы; происходят и пограничные конфликты, возможно спровоцированные, а возможно и нет, большими северными соседями. Богатством страны является нефть, нефть и еще раз нефть, но белых к добыче не подпускают, все техники — черные. Есть тут и довольно большое число черных американских технических экспертов, которых местные не любят, называют их “уруве янки”, то есть “свиньи-янки”, еще их дразнят “тумбо кокакола”. Ваш старый приятель и брат бедняжки Дороти является помощником босса, который, как вы наверняка догадываетесь, очень большой, сильный, харизматичный, но весьма невеликого ума. Я правда думаю, что он желает людям добра, что необычно для африканских лидеров, да и для американских, если уж на то пошло. Касам Экури, бывший Ральф, раньше работал министром информации, но затем передал свой пост другому черному из Северной Каролины, который раньше звался Джек Андерсон, а теперь — Гарапа Мубу; Ральф же теперь стал большим чином, полковником “гайш хисан”. Это те самые кавалеристы, которых мы видели в фильме, скорее декоративная гвардия, чем что-либо иное, но смотрятся очень красиво, когда скачут по залитой солнцем равнине. Племя ома, с которым немного знаком Джим Буколо, целиком переселено в “киджиджипья”, то есть новую деревню, расположенную возле северной границы. Это довольно мирный и довольно хилый народец (возможно по причине большого числа близкородственных браков?), который до недавнего времени служил добычей для племени кванга, пока в их деревне не разместили оборонительный гарнизон. Племя кванга живет по другую сторону государственной границы, но национальные границы для них — столь же неведомое понятие, каким для американских индейцев была сорок девятая параллель. Племя ома было обращено в христианство иезуитами, но теперь белых миссионеров в стране не осталось. Мне все здесь очень нравится и не могу выразить, насколько я вам благодарна…”
Мне нужно было ехать в Канн в качестве члена жюри ежегодного кинофестиваля, так что открытки и письма Лоры несколько дней лежали в почтовом ящике. Организаторы фестиваля платили за комнату в “Карлтоне” и табльдот, но я предпочел доплатить разницу за двухкомнатный номер из своего кармана и обедал в ресторане с полным меню. Другими членами жюри были Рейн Уотерс, буквальное олицетворение тупого гламура; итальянский режиссер Габриэле Боттильери; израильский актер и певец Алон Шемен; Киоси Арайи, токийский эпигон Федерико Феллини; испанский рыцарь актер Карлос Корсес, увивавшийся за девушками; старая толстуха Соня Лазуркина, единственный советский представитель; ряд каких-то безликих французских киножурналистов, говоривших “гениально” почти о каждом плохом экспериментальном фильме из всех, что нам показали. Расписание просмотров было напряженным: два полнометражных фильма в день и ряд короткометражных, да еще высокая загорелая блондинка, очень элегантная и страшно некрасивая, устраивала каждый день проверку списка членов жюри. Однажды вечером Рейн Уотерс, благоухающий пачули, сказал ей:
— Любовь моя, мне завтра необходимо провести весь день на яхте Ари, запишите меня заочно, милая, хорошо?
Высокая блондинка ответила: — Mais non. И не подумаю, мой мальчик.
Если вы пропускали утренний просмотр, то приходилось в вечернем наряде проталкиваться сквозь ряды жандармов, фотографов и просто зрителей, чтобы увидеть вечерний сеанс. Предварительное голосование было нервным и шовинистским. Советский фильм был трехчасовой военной эпопеей со стереофоническими эффектами, минами, взрывающимися под зрительскими креслами, ревущими бомбардировщиками, целью которой было доказать, что русские побили немцев в одиночку, без всякой помощи.
— Это — пропаганда, — сказал я, — а не искусство. Я проголосовал за то, чтобы его исключили из номинации на приз.
— Mais, — возразила товарищ Лазуркина, — c'est evidement le meilleur film, on ne peut pas douter sa superiorite aux autres.[667]
Имелось в виду, что ее сошлют в соляные рудники, если не привезет известие о победе.
— Искусство говорит правду, — сказал я, — а тут правды нет. И американцы участвовали в этой войне, и британцы. Мы тоже страдали, Лондон был почти разрушен, а не только Ленинград, мы какое-то время воевали с Гитлером одни…
— Вы, — заметил журналист М. Брошье, — выступали по нацистскому радио. Я не нахожу возможным вам лично высказываться о предмете, касающемся этого фильма.
Он был марксистом; в его голосе товарищ Лазуркина была уверена; он явно хорошо изучил подноготную своих сотрудников — членов жюри.
— Мои суждения исключительно эстетического порядка. Моя биография не имеет к этому никакого отношения.
