Все это пришлось переводить Рейну Уотерсу. Он кивал, ничего не понимая и говорил: “Конечно, конечно.”
Визгливая рок-опера про Христа и Иуду, где Иуда был изображен героем прогрессивной, пусть и упрощенческой политики, была признана гениальной.
Я ее осудил за кощунство и вульгарность, за намек на то, что Иисус и его предатель состояли в гомосексуальной любви-ненависти, но М. Брошье был уже наготове со своим досье:
— Вы не сочли кощунством стихи вашего друга, которые вы защищали в Лондоне. О вашей собственной декларированной гомосексуальности известно всему миру. Вы пользуетесь, что называется, двойным стандартом.
Слышно было как Рейн Уотерс громко шепчет переводчице:
— Педик? Кто педик? Он педик? Ну и ну.
Так что, эти сессии доставляли мне мало радости. И совсем никакой радости я не испытывал, возвращаясь вместе с ними уставший и разгоряченный в вестибюль “Карлтона”, увешанный афишами и уставленный киосками, полными коммерческой порнографии. Мы с Алоном Шеменом стремились укрыться в темных барах за бутылкой холодного местного вина. Он был полноватым миловидным мужчиной лет сорока, не бабником, преданным мужем совсем не гламурной жены и отцом нескольких детей, его семья жила в пригороде Тель-Авива. Он сделал себе имя, играя и исполняя песни в фильме о диббуках по рассказу Исаака Башевиса-Зингера[668], очень раздражительного еврейского писателя, с которым я встречался в Нью-Йорке. Он казался мне довольно подходящим актером на роль…
— Леопольда Блума, — сказал он мне однажды в баре возле набережной Круазет. — Мне ее только недавно предложили.
— Боже, — сказал я, — это поразительно. Я как раз думал абсолютно о том же… Фильм по “Улиссу”? Сэм Голдвин[669] хотел его снять, знаете ли. Джойс хотел, чтобы в нем сыграл Джордж Арлисс[670]. Но да, и вы… Но он ведь не даст сборов, — добавил я.
— Я книгу не читал, хотя и слышал о ней. Нет, это бродвейский мюзикл под названием “Цветы Дублина”. Мне сперва послышалось Люблина, но нет, Дублина. Мне необходимо выучить ирландский акцент.
— Мюзикл?
— Говорят, что “Коэны и Келли” и “Ирландская роза Аби” имели большой успех. Полагают, что и это пройдет хорошо. Хорошо снова вернуться на сцену. Мне кажется, вы знаете автора музыки. Я с ним встречался в Ментоне вечером в прошлое воскресенье. Он сыграл мне пару песен. Вот, послушайте, если я верно помню слова.
И он запел, выбивая ритм на столе:
— Вы имеете в виду Кампанати?
— Да. Как акцент, звучит подходяще?
— Значит, он забросил синтезатор Муга и птичье пение. Хорошо. Это спасет ему жизнь. Хотя спасать ее и не стоило бы.
— Сцена на мосту поется так:
— Трудновато такое спеть. Автор либретто — молодой человек из Нью-Йорка Сид Тарнхельм. А акцент подходящий?
— Акцент вполне хорош. Ну что ж, надо теперь идти смотреть этот перуанский кошмар.
В вестибюле “Пале” я встретил своего калифорнийского агента, только что прибывшего, в малиновой рубахе разрисованной изображениями героев греческих мифов. Глаза агента были скрыты от публики Золотого побережья темными очками, такими же нахальными золотыми зеркальцами, какие любил носить тот, которому скоро предстояло вмешаться в мою жизнь. Нос похожий на клюв попугая нелепо торчал из брылий щек. Звали его, даже теперь трудно поверить в это, Лев Трапеция. Протянув ко мне руки, он сказал:
— Кен, дитя мое. Ты прекрасно выглядишь.
— Стар стал, — ответил я.
— Да, но только старики и прекрасны. А ты, детка, задумайся над этим, — обратился он к сопровождавшему его очаровательному длинноногому темноволосому ничтожеству в льняных шортах. Затем снова ко мне. — А они ведь приняли последнюю версию этого, как его, Геракла.
— Сократа?
— Ну да, его самого. Собираются осенью приступить к съемкам. Сценарий написал некий Ригли.
— Боже милостивый.
— Главную роль дали какому-то греку по фамилии Лиллипутопис или как-то так, у них такие странные фамилии. Источник денег на эту постановку довольно загадочен, но платят они будь здоров, не жук чихнул, как говорится. Ты идешь туда?
— Должен. C'est le boulot.[671]
— Они свою студию назвали “Педофилия Продакшнз”. Филадельфия, что ли? — спрашиваю я их. Ну и тут они мне по буквам разъяснили. А где это? — спрашиваю я.
— О Боже милосердный.
— А что это за фильм, на который ты идешь? Это с обнаженной Бардо и дрессированными морскими львами?
— Это перуанский фильм. Есть что-то общее между перуанцами и морскими львами. Подумай об этом, Лев. Пока.
