— Вы всем нам помогли туда добраться. Но вы не должны винить себя, виноваты эти злодеи, выродки, вот и все, это могло случиться в любое время в любом месте. Вот только Лора, да, она бы не поехала вместе с нами, если бы… но это могло случиться где-то еще в другое время.
— Черные выродки, — вымолвил я, — черные грязные выродки. Что же этот гребаный грязный мерзавец Ральф делает, а? Африка для грязных гребаных африканцев, режущих белым яйца. Вы ведь сказали, что тел не видели, ну да, не видели…
— Мне не позволили их видеть, только лица, видите ли. Я думаю, что тела были изуродованы. У них нет винтовок, только ножи и тесаки. У вас не найдется горячего чаю с мятой? Единственное, что может успокоить мой желудок. Вы сделали бы мне большое одолжение, если бы… если бы…
— Чай найдется, но мятного нет. Тут вам не северная Африка. Французы не любят мятного. Я вам закажу. А затем мне нужно идти. На просмотр фильма.
— Куда? Куда вам надо идти? Вы хотите сказать, что после всего, что я вам… вы можете?.. — Его понятия о приличиях, полученные на Мюлберри-стрит, были потрясены до основания. — Боже мой, после всего этого — идти в кино…
Я заказал ему чаю по телефону. — Работу никто не отменил, — сказал я. — Я обязался ее выполнить и я ее выполняю. А что вы собираетесь делать?
— Если вы позволите, я немного передохну у вас. Одну ночь, если вас это не побеспокоит. А затем попробую из Ниццы добраться домой. Я оставлю эти вещи у вас, — он рукою указал на два чемодана. — Когда вернусь домой, я сразу же позвоню в Сент-Луис. А вы можете известить мать Джона.
— Почему я? И что мне делать со всем этим багажом?
Он даже разинул рот, пораженный моим суровым тоном.
— Вы же его дядя. Его ближайший родственник. Я имею в виду, ближайший ко мне в данный момент. Я имел в виду, что вы же живете на том же континенте, хотя сейчас вы в Европе. Я хочу сказать, что же, черт побери, я могу сделать; послать телеграмму со словами “Джон мертв”?
— Вы ведь полетите в Нью-Йорк. Вы можете сообщить ей это лично.
— Не могу, не могу, не могу!
— Ну ладно, — сказал я, вздохнув, — обед я уже пропустил. Придется перехватить сэндвич или еще что-нибудь. Внизу, в баре. Оставайтесь здесь. Отдохните. Хотите снотворного?
— У меня есть. От него только кошмары мучают. Не могу спать. Просто полежу тут, если позволите. О Боже, желудок болит. — Он схватился за живот.
Фильм, который я вынужден был смотреть в тот день был скверно снятый бразильский под названием “Os Cidadaos”[674] о жизни городского дна в Рио, с положенной дозой бессмысленного насилия в ярких попугайских красках. Я слышал, как французские журналисты восклицали “гениально!” при виде особо грубых кинематографических клише. В голове моей стояла отчетливая сцена зверского убийства Джона и Лоры. Она стала частью какого-то другого фильма полного сцен насилия в экзотических местах, она была наполовину очищена до уровня скверного искусства, что отчасти помогало, со временем она сольется в сознании с какой-то мерзостью, которую меня заставили в качестве члена жюри смотреть в Канне, название и сюжет забылись, осталась только эта сцена, снятая со страшной убедительностью, все равно клише, пусть и гениальное. Когда мы, шатаясь, вышли на огромную залитую солнцем набережную из темного уютного кинозала, где только что на экране мелькали обнаженные тела и раздавались пронзительные вопли, я понял, что я должен сделать.
Я вернулся в свой номер в “Карлтоне” и застал Буколо за секретером, поглощенного писанием. Он поглядел на меня с безумной ясностью и произнес:
— Я делаю это. Я пишу письма. Я им все изложу как было.
— И матери Джона?
— Я должен. Это — мой долг. Я ведь возглавлял экспедицию.
— Не делайте этого. Я сам этим займусь.
Я разыскал в телефонном справочнике департамента Приморских Альп адрес Доменико: бульвар Гараван, 22, и заказал такси в Ментон.
— Я еду, — сказал я, — к отцу Джона.
— Вы имеете в виду, к его подлинному отцу? Вы разыскали его подлинного отца?
— Что, черт побери, вы имеете в виду, говоря о подлинном отце? Нет никаких подлинных отцов, есть только законные. Матери — другое дело, матери — куда уж подлиннее.
— Значит, я не должен ей писать?
— Позднее, гораздо позднее.
Стоял роскошный ранний вечер, идеальный для приморского гуляния. Шофер в униформе оказался болтливым, играющим тяжелыми плечами и толстой короткой шеей. Он был настоящим любителем кино, а Каннский фестиваль не имеет никакого отношения к настоящему искусству, сплошная коммерция, торговля телом, полюбуйтесь-ка на этих кинозвезд, выставляющих свои голые телеса на всеобщее обозрение, трахающихся с жирными арабскими евреями. Мы промчались сквозь Монако, он это княжество бичевал за то, что оно разбогатело на человеческих слабостях, знаете, у Достоевского есть книжка про страдания игрока, из нее бы получился отличный фильм. Наконец, он высадил меня на бульваре Гараван в Ментоне, который итальянцы, как он сказал мне, называют Ментоне и считают своей собственностью. Прикажете подождать? Да, подождите меня.
