Квартиру Доменико на третьем этаже можно было найти и с завязанными глазами. Нужно было только взбираться по лестнице под громкие звуки музыки, состоящей из птичьего щебета, глиссандо и электронных остинато, и затем постучать в дверь, откуда она доносилась. Когда я постучал, музыка стихла. Доменико мне открыл. Выглядел он ужасно. Он был очень стар и, хотя был моложе меня, совсем одряхлел. На нем был грязный белый костюм, делавший его похожим на персонажа Конрада, заживо разлагающегося в тропиках; пузо громадное, совсем лысый, тяжело опирается на две палки. Я его не видел со времен провала в Ла Скала. Казалось, он готов был замахнуться на меня палкой, которую держал в правой руке.
— Ладно, ладно, Доменико, — сказал я, — я пришел с миром.
— Я слышал, что ты в Танжере, — пробурчал он. — Что тебя занесло в эти края?
— Канн, Канн, Канн. Там я и услышал про мюзикл по “Улиссу”. Уверен, что это станет сенсацией.
Жил он почто по-монашески в трех комнатах, хотя самая большая комната помимо рояля была загромождена машинерией, которой, казалось достаточно для управления атомной подводной лодкой. Это, наверное, и есть его синтезатор. В другой комнате не было ничего, кроме походной кровати и нотной бумаги. В гостиной стояло одно кресло и два полотняных стула, которыми обычно пользуются режиссеры на съемочной площадке, ковра не было, на кухонном столе с металлическими ножками и яркой пластиковой крышкой стояли три грязных кофейных чашки. Я успел разглядеть узкий как в подводной лодке коридор, в котором не уместился бы стол, плиту, заляпанную пятнами от пролитого кофе и томатного соуса. Яркое закатное солнце с трудом пробивалось сквозь грязные давно не мытые окна. Доменико тяжело опустился в кресло и зажмурился. Кресло было старое и скрипучее.
— Что у тебя с ногами? — спросил я.
— Артерии забиты. Боли почти не прекращающиеся. Иногда отпускает. Но ненадолго.
— Да, знаю. Перемежающаяся хромота. Почему ты так живешь? Тебе ведь, наверняка, платят много гонораров.
— Алименты. Да и что толку в деньгах, когда на них невозможно никого нанять. Никого нельзя нанять теперь.
— Я рад, что ты снова стал сочинять настоящую музыку, — сказал я. Полотняный стул, на котором я сидел, не внушал мне доверия. Я встал и присел на край кухонного стола. — Я имею в виду, мелодии и тому подобное.
— Я получил приз Венецианского фестиваля электронной музыки, — мрачно ответил он.
— Но ты жаждешь покорить большой мир людей лишенных музыкального слуха?
— Считается, что “Улисс” — великая книга. Я помню, как в Париже ее все называли книгой столетия. Я помню Джойса, тощего пьяного слепца. Я когда-то работал с Ирвингом Хэмлином. Это ему пришла в голову идея о том, что я должен сочинить к нему музыку. Ты застал меня прямо перед поездкой в Нью-Йорк.
— Тебе, наверное, очень тяжело путешествовать.
— Теперь во всех аэропортах есть кресла-каталки.
— Тебе необходим кто-то, кто бы присматривал за тобой. Жена, например.
— Тебе все про это известно. Ты знаешь, что я пытался. Звонил, на коленях умолял, черт возьми.
— На коленях легче, наверное, чем стоя? — Настенный телефон был единственным украшением прихожей. — Послушай меня, Доменико. Выслушай меня внимательно. Я хочу поговорить о твоем сыне Джоне или Джанни.
— Он мне не сын.
— Слушай, хватит, не будем начинать все сначала. Отцовство есть фикция. Закон говорит, что ты — его отец.
— Как он может это говорить, если он утверждает, что его мать не является моей женой? — Это было хитроумным заявлением, прямо-таки двенадцатитонная гамма с парой длинных форшлагов.
— Тебе прекрасно известно, что говорит церковь, и к черту американские светские законы. Ты был женат единожды и только единожды. Ты по-прежнему женат. И ты — законный отец двоих детей. У тебя имеется определенный долг, который тебе предстоит исполнить.
— Попробуй рассказать Ортенсии про долг. Я готов к ней вернуться. Но не в качестве отца двоих детей.
— Слушай-ка, ты, тупой ублюдок, ты можешь понять, что я тебе говорю? Церковь говорит, что ты — отец, и церковь права. И долг твой — известить твою жену о смерти одного из ваших детей.
Он фыркнул и вытаращился на меня: белки глаз его были грязные.
— О смерти? Кто умер?
— Твой сын Джон. И его жена Лора, твоя сноха. Я только сегодня получил это известие. Вместе с их бедными пожитками. Они были в Африке. Их убили террористы в крошечной республике Руква. Кто-то должен известить мать Джона. Ты знаешь, что случилось пятнадцать лет тому назад, когда эта глупая девчонка вбежала с криками и с телеграммой. Кто-то должен ей сказать это тихо, мягко, пока какой-нибудь идиот не прислал ей письмо с этим страшным известием. Я только что одного такого идиота едва успел удержать от этого.
— Джонни погиб?
— Джон мертв. Я считаю, что твой долг — известить ее об этом. Карло, если бы его что-либо интересовало помимо человечества в целом, думал бы также. Я — всего лишь брат Ортенс. Я уже и так много с ней перестрадал. Я и сейчас страдаю, предвкушая, что меня ждет. Но я не могу принести ей весть, от которой она лишится чувств. Это — твоя обязанность.
