— Видишь ли, милая моя, — сказал он, — мы все должны уйти вместе. Я уйду последним, потому что я должен всех вас приготовить к ночи, вернее к новому дню, к дню, который уже наступает для тех, кто свободен от этого ужасного мира. Будь умницей, прими тело Господне. Прими тело Господне, будь ты проклята!
Она затрясла головой и закричала, а он все не знал, как же лучше всего ее убить. Хотя достаточно было просто ее оглушить. Он попытался ее задушить, но она вырвалась и побежала по центральному проходу меж рядами мертвых тел. С воплями она выбежала наружу, единственный живой свидетель.
В отчаянии, чувствуя, упадок сил и обливаясь потом, он попытался убить младших детей, душить их полой своей мантии, руками, четверым разбил головы о спинки стульев, схватив их за ноги. Он был поражен, каких усилий стоит разбить детский череп. Некоторых он так и оставил ревущими. Ему теперь было время уносить ноги. Нет, он не должен умирать вместе со своей паствой. Нет, самоубийство — смертный грех. Но его отсутствие в гротескном молитвенном собрании мертвецов, сохранивших веру до последнего, не должно быть замечено. Все должно выглядеть так, будто он взошел на небеса вместе с ними, возможно даже, мгновением раньше всех остальных, чтобы с улыбкой приветствовать их прибытие туда. Он пошел за сцену, где на случай такой крайности были припасены канистры с бензином. Он не боялся глядеть в лицо смерти почти ежедневно, правда не своей собственной, а чужой смерти. Не будучи курильщиком, он тем не менее всегда носил в кармане украшенную драгоценными камнями зажигалку “Тиффани”, дар миссис Хендерсон, не принадлежавшей к пастве, но веровавшей в его труд на расстоянии, поклявшейся отречься от мерзкого зелья и прочих безбожных стимулянтов и в знак этого подарившей ему эту зажигалку. Он, бывало даже, предлагал от нее прикурить, принимая пожертвования коррумпированных важных особ, снисходительно улыбаясь при взгляде на их бутылки спиртного. Никогда не мешает привлечь дружбу Маммоны праведного. Мэннинг вылил целую канистру горючего в центральный проход Дома молитвы. Он вспомнил, как его тетка однажды говорила, что на фильме Эбботта и Костелло весь зрительный зал умер со смеху. Этот тип меня уморит. Ему показалось, что снаружи доносится звук выстрелов. Он вынул из кармана зажигалку “Тиффани” и задумался, бросить ли ее зажженной в вонючую жидкость. Нет, это ведь подарок. Он высек пламя и поднес его к краю бензиновой лужи, увидев как от него занялась огненная дорожка. Пламя быстро разгоралось в сухом воздухе.
В запертом багажнике его “плимута”, всегда стоящего наготове за Домом молитвы, хранился богатый улов для предстоящего изгнания: это было вполне надежное место для хранения добычи. Он сел в машину и включил другое, куда более невинное зажигание. Пламя в Доме молитвы охватило крышу. На расстоянии примерно полутора миль от главных ворот лагеря в противоположном конце находились запасные ворота. Он доехал до них по песчаной дороге. Приблизившись к воротам, он разрыдался: он не мог найти ключей от них. Наконец, нашел их, отпер и распахнул настежь. Он снова с радостью слева от себя увидел красное и желтое пламя, над которым теперь стелился грязный черный дым. Воздух Года должен быть чистым. Он выехал из “Дома детей Года” на заброшенную грунтовую дорогу и направился к местному второстепенному шоссе. Он приедет в аэропорт, минуя город. Перед тем как выехать на шоссе он понял, что ему необходимо остановиться. Он думал, что пройдет много времени, прежде чем он сумеет совладать с чувством ужаса и горя. Но вскоре он почувствовал, что необыкновенно спокоен, как будто исполнил свой долг. В машине, в ящике для перчаток хранились средства маскировки. Он превратился в Карлтона Годетта, изображенного на фотографии в паспорте. Этот паспорт стоил ему больших денег.
