Отец приходил чаще всего вечером – только затем, чтоб забрать маму («В подвал, – объясняла она. – Играть. Да, взрослые тоже играют, только немного по-другому»). Но почему от этих игр у неё в глазах навечно поселился страх?..
Возвращалась мама поздно, ближе к утру; издалека слыша шаркающие неверные шаги, Рамси прятал игрушки или книгу с фонариком и притворялся спящим. Наутро у неё прибавлялось повязок на руках («порезалась, когда готовила»). А ещё мама тихо вскрикивала от боли, когда Рамси случайно задевал её тело, играя. «Я просто ударилась где-то», – объясняла она со слабой улыбкой. А голос был хриплый, будто простуженный. Или сорванный от крика.
Со временем мамины руки начали дрожать так, что она роняла вещи. Когда ей казалось, что сын не слышит, она тихо плакала. И это было настолько страшно и неправильно, что Рамси так ни разу и не набрался смелости подойти и узнать, в чём дело, попытаться утешить… И ненавидел себя за эту трусость. Мама часто замирала и просто сидела часами, потерянно глядя в одну точку. Вздрагивала от громких звуков, дёргано вжимала голову в плечи, когда Рамси её тормошил. Избегала смотреть ему в глаза. А вечером опять уходила вслед за отцом – бесстрастным и прямым.
А через два года всё закончилось. Закончилось так внезапно и нелепо, что даже сейчас, спустя одиннадцать лет, Рамси иногда просыпается среди ночи и думает в первые несколько бестолковых секунд, что это был просто сон и мама всё ещё где-то здесь, в Дредфорте.
Однажды вечером после школы она играла с сыном в меру своих слабых сил: катала по кровати, щекотала. Кажется, даже смеялась вместе с ним… А потом – пустота. Просто провал в памяти, будто и не было совсем ничего, сразу белый потолок реанимационной палаты – и боль. Приглушенная и нестрашная, она притаилась в голове – и плеснула глубоко в грудь и по рукам, стоило только пошевелиться.
А ещё был взгляд отца сверху вниз, с недосягаемой высоты его роста. Холодный, изучающий. Русе Болтон стоял у изголовья койки в своём обычном костюме, даже не накинув халат, и бесстрастно, с долей презрения рассматривал бестолково моргающего семилетнего бастарда.
«Проснулся и слышишь меня?»
Рамси кивнул и тихо заскулил: боль обручем сдавила голову, заставив зажмуриться.
«Что ты помнишь?» – «С мамой играли… И всё…» В горле саднило от каждого звука, будто оно было разодрано изнутри.
Отец на секунду прикрыл глаза – успокоенно и удовлетворённо. И равнодушно процедил сквозь зубы: «У тебя прооперирована голова, была тяжёлая травма. И сломано несколько рёбер».
Пытаясь осознать произошедшее, Рамси приподнял тяжёлые, едва гнущиеся руки: почему так страшно болят пальцы, невозможно притронуться? Увидев, он их даже не сразу узнал: багрово-синие, распухшие, трясущиеся, с ободранными ногтями в засохшей крови… «А что с руками?» – хотел спросить мальчишка, но в следующую минуту это стало не важно. Потому что прежде вопроса про руки прорвался другой: «Что случилось? Где мама?»
«Эта дурёха тебя уронила, – буднично ответил отец. – Испугалась наказания и сбежала».
«К-как сбежала?.. – Воздух застрял в груди и всё никак не хотел выходить; это было как удар под дых. Это просто не могло быть правдой! – Она же говорила… что всегда будет рядом…» – Лепетание – жалкое, сбивчивое, будто язык отнялся, заледенев от ужаса.
«Не будет».
Мир, пропахший кровью и дезинфекцией, стремительно рушился вокруг скулящего мальчишки – как в тот день, когда он убил котёнка, только на этот раз жертвой, что, задыхаясь, корчилась от боли, был он сам.
«Мама любит меня! – сипло взвыл Рамси, цепляясь за последнюю и единственную святую заповедь своей жизни. – Мама никогда бы меня не оставила! Что бы ни случилось!»
«Но она оставила. – Рука отца с брезгливо поджавшимися пальцами тяжело легла ему на лоб, на толстый слой повязок, и всё тело сковал беспричинный парализующий ужас. – Никто тебя не любит, маленький ублюдок, не дури. Никто. Никогда. Не полюбит тебя. Сильнее страха за собственную шкуру».
Русе гладил бастарда по перебинтованной голове – тяжело, словно вдавливая каждое слово, стремясь не успокоить, а причинить боль. Впечатать ещё глубже в пропитанную сукровицей подушку.
«Никакая привязанность не может быть сильнее страха, – объяснял он, придирчиво вглядываясь Рамси в лицо – пытаясь, верно, понять, отчего тот так странно икает и трясётся. – Потому что мучения и смерть – куда более весомые аргументы, чем удовольствие или его отсутствие… Какая мерзость! – Тяжёлая оплеуха ослепила, как вспышка, мотнув взорвавшуюся болью голову. – Мой сын не должен реветь! Никогда. Даже если он выб**док игрушки для пыток».
Детские воспоминания Рамси были проникнуты солнечным светом, ветром и плеском реки. И отравлены ложью, насквозь и навсегда отравлены ложью. Мать лгала от начала и до конца, от первой улыбки до последней, что он помнит.
