Первый лёгкий разрез Рамси вёл не спеша – от левого плеча до нижнего края рёбер справа, – крепко держа Теона за горло, чтоб не дёргался. Слишком крепко, наверное: вместо крика был только прерывистый хрип – попытки вдохнуть, с каждой секундой всё более судорожно-хаотичные, – безумные от боли глаза жертвы вытаращились, став почти такими же круглыми, как у мучителя, а перекошенная ужасом физиономия начала синеть. Аккуратно завершив разрез на нижнем ребре, Рамси отпустил горло живой игрушки. Стоял и с удовольствием наблюдал, как Теон жадно хватает ртом воздух – всё с такими же безумными глазищами, больше трясётся, чем дышит – и как наперегонки бегут вниз по его груди и животу багряные потёки.
«Это первый день остатка твоей жизни, – опять напел Рамси строку песни, крутящейся в голове, и продолжил, подступив вплотную, почти мурлыча: – Ты запомнишь меня… до конца своих дней…»
Комментарий к 8. ...для холста и хлыста (1) Рамси поёт песню Timo Maas – First Day
https://vk.com/photo-88542008_456239118
====== 8. ...для холста и хлыста (2) ======
Звонок мобильника прозвучал в совершенно неподходящий момент. Рамси увлечённо разминал зубами краешек доверчиво подставленного уха, заставляя игрушку для пыток жмуриться и поёрзывать, тихо мурча; и был он, в общем-то, совершенно доволен начинающимся днём, если бы не...
- Да, отец? – Распрямившись над придавленным к земле Вонючкой, Рамси уселся на нём поудобнее с телефоном у уха.
- Где тебя носит?.. – В сухом голосе Русе Болтона слышалась тщательно сдержанная злость – и все эпитеты, что характеризовали внебрачное происхождение, недалёкий ум и психическое нездоровье сына. – У тебя занятие по экономанализу, профессор Хайден ожидает в твоём кабинете уже десять минут!
- Скоро буду, – невозмутимо отозвался Рамси, подавив обречённый вздох.
- Через пять минут чтоб явился. Ответственностью не блещешь, – отчеканил отец напоследок: он явно был не один и сдерживался в выражениях.
- Так и знал, что со дня на день они до меня доберутся. – Болтон-младший скривился, нажав отбой. – Грёбаный экономанализ, вот уж дерьмо так дерьмо!
В преданно моргающих глазах Вонючки читалось полнейшее согласие с хозяином.
Наутро после обретения новой игрушки Рамси приехал в школу не в лучшем настроении. Во-первых, проспал после вчерашней беготни по лесу, да так, что разбудить его смогли только болтонские молодцы, которым надоел маявшийся без дела водитель. Во-вторых, набросал спросонья в рюкзак лишь бы каких тетрадей, а нужные забыл. А в-третьих, не успел даже заглянуть в подвал, проверить, не сдох ли этот подзаборный сопляк за ночь на дыбе.
Теперь болтонский сынок, встрёпанный и мрачный, озадаченно взирал на то, что в утренней спешке принял за практикум по истории: тетрадь начальных классов в крупную клетку, на обложке – подпись «Рамси Сноу» и бурый отпечаток детских пальцев. Та самая, что была с ним в день похищения... И как она могла попасться под руку? Выпнул, что ли, случайно из бумажных завалов под кроватью?
Едва ли слушая историка, критикующего чью-то таблицу, Рамси открыл тетрадь – будто окошко в своё прошлое, потрёпанное и заляпанное чужой кровью. «Собака – единственное в мире существо, которое будет любить тебя сильнее, чем себя», – две строчки круглым детским почерком с обратной стороны, под обложкой. И недорисованный дорнийский дог.
«Любить сильнее, чем себя» – это же фантастика, так не бывает; мальчишка совершенно не по-детски усмехнулся над такой идиотской наивностью. Да даже просто «будет любить тебя» – уже кажется невероятным! Это что же, выходит, какие-то существа по самой природе своей способны любить кого угодно, даже болтонского ублюдка?.. Наверное, именно для того, чтобы проверить это, Рамси тащил щенков в Дредфорт – давно, лет с восьми или девяти. А отец расправлялся с каждым, которого находил, у него на глазах.
Ребёнок, которому случалось хладнокровно пытать и убивать людей, едва мог сдержать слёзы, когда первому щенку – почти белоснежному лабрадору – Русе Болтон размозжил голову дверью.
Когда отец отыскал и повесил на ремне следующего – мягкого, будто плюшевого, малыша ротвейлера, – Рамси только беззвучно ругался сквозь зубы.
Когда тряпичной игрушкой отлетел от выстрела третий – чёрно-рыжий комок, обещавший стать овчаркой, – мальчишка и глазом не моргнул.
Нет эмоций – нет кайфа для этого гада, а значит, нет смысла и стараться, но как бы не так: тот убивал щенков не ради горя нелюбимого сына. Русе делал это бесстрастно и деловито, даже не глядя на своего ублюдка. Четвёртого, пятого, шестого, седьмого. Он находил каждого рано или поздно, как бы хорошо мальчишка их ни прятал. Должно быть, не мог допустить, чтоб рядом с Рамси находилось существо, способное испытывать к нему привязанность.
А теперь подсунул вот это, издевательски заявив: «Твой щенок». Вместо верного любящего зверя – прокуренное хамло с мерзким характером. Единственный «пёс», которого достоин болтонский ублюдок. Поганый Вонючка. Хорошо же… Рамси сделает из него щенка.
