Синяя книга Нэбо полностью

И вот что еще глупо. Я чувствовал себя виноватым, когда пришло время пожинать то, что посеял. Пока выкапывал картофель и вытаскивал морковь из земли, смывал грязь в ручье, брал в руки большой острый нож… Эти растения так долго росли, жили, в то время как многие другие погибли. Я любил их и не хотел, чтобы они перестали существовать.

– Я думала, ты с радостью съешь то, что мы вырастили своими руками! – сказала мама как-то раз, когда мы стояли в парнике, уже воткнув в почву садовые вилы, готовясь собирать урожай картофеля. – Это же результат твоего труда! Ты такой молодец, Дил!

Я судорожно сглатывал, снова и снова, изо всех сил стараясь не заплакать. Мне не хотелось признаваться маме и лить слезы по такому, ясное дело, глупому поводу.

Мама воткнула вилы поглубже и потрепала меня по щеке. От нее пахло мятой, росшей в саду.

– Наверное, это тяжело. Есть то, чью жизнь ты с таким трудом поддерживал.

Я кивнул, осознавая, что разревусь, если попробую что-то сказать.

– Ну, мы же прочитали специальные книги, правда? И знаем, как подготовиться к следующему сезону. Мы соберем семена и посадим их в следующем году. А потом опять соберем, и опять посадим, и опять соберем… Они как… как наши дети. Мы позаботимся, чтобы они раз за разом вырастали каждый год.

Ее слова звучали разумно, но меня все равно не покидало ощущение предательства. Я знал: после наступления Конца маме доводилось убивать животных, чтобы приготовить их мясо. Это были кролики и несколько белок, которые попались в наши ловушки. Но тут-то все намного хуже. Те животные были мне чужими.

– Я не хочу их убивать!

Мама покивала:

– Я знаю, милый. Но они отличаются от нас, Дил. Они не чувствуют боли. Они не понимают, что с ними происходит. Они просто растения.

Я до сих пор не совсем согласен с этим утверждением.

Слезы наворачивались, когда мы ели картофель, после того как час запекали его на огне. Фаршировали клубни прямо в кожуре смесью из шнитт-лука, мяты, шалфея – трав, которые я вырастил, – соли и остатков кроличьего мяса со вчерашнего ужина. И я заплакал, причем как-то странно заплакал, потому что не изменился в лице, не начал учащенно дышать, но по щекам струились крупные горячие слезы.

Мама потянулась ко мне, чтобы взять мою ладонь, но я покачал головой. Я плакал от счастья. Мне было семь, и я своими руками вырастил еду, и где-то в глубине своего мальчишеского сознания я понял, кто я такой и кем мне суждено быть.

Думаю, мне стоит написать историю появления Дилана, потому что я мало его вижу. То есть вижу-то я его постоянно – мы вообще не разлучаемся, – но именно это и делает человека невидимым – когда видишь его каждый день. Люди меркнут в обществе друг друга.

Дилан Лливелин Уильямс. Я хотела назвать его Лливелин, но во мне было слишком мало от валлийки и от представительницы среднего класса. Он родился в белой палате Исбити-Гвинед, больницы в Бангоре, в январский вторник. Восемь фунтов и одна унция, хотя к тому времени уже перестали указывать вес в фунтах и унциях. Черные как смоль волосы, цвета оперения черного дрозда, когда на него падает солнечный свет. Блестящие и гладкие.

Он родился со шрамом – щипцы оставили аккуратные вмятины сбоку на голове. Меня потрясла грубая сила, с которой врач тянул его, такое напряжение и сами потуги казались чем-то, чему не место в больнице. Я ожидала, что ребенок мягко выскользнет на свет, но реальность оказалась не такой простой, она была жестокой и ужасной. Я чувствовала себя выпотрошенной. Ошеломленной отсутствием покоя и немилосердностью родов. Они напоминали избиение.

Его отец не присутствовал. Собиралась приехать моя подруга Элла, но в тот вечер она не отвечала на звонки. Так что я была одна до появления Дилана. Да и вообще одна с самого начала.

До наступления Конца все складывалось совсем по-другому.

Пока Дилан был младенчиком, он казался чудесным. Эти крошечные пальчики, то, как он иногда улыбался во сне. Приятная тяжесть и тепло его тела в моих объятиях и совершенно новый гул родительского эго. Эта улыбка, когда он фокусировал взгляд на моем лице и узнавал меня. Плач, похожий на стон, когда я укладывала его в кроватку, чтобы заварить себе чай или сходить в туалет. То, как он обхватывал мои ноги, обтянутые джинсами, своими пухлыми ручонками и не отпускал, когда наконец начал вставать.

Мы привыкли делать вид, словно рождение детей – это мученичество, мы вроде как отодвигали свою личность на второй план ради служения потомству. Но люди рожали детей только для того, чтобы придать жизни смысл. Чтобы доказать, будто сделали хоть что-то достойное. До наступления Конца обзавестись кем-то, кто полностью зависит от тебя, считалось правильным. Теперь это бесчеловечно.

Рождение детей – это верх эгоизма.

Мы всегда были командой, Дилан и я. Против целого мира, армия из двух человек без оружия, если не считать маневренной детской коляски, паровозика Томаса и налоговых льгот. У меня больше никого не было – ни в деревне, ни в городе, и я не хотела бросать свою работу и Гейнор ради ярких огней Бангора или Карнарвона.