Синяя книга Нэбо полностью

– Maddau i ni ein difrwader, – ответил я. Мама посмотрела на меня вопросительно. Эта фраза на валлийском была для нее слишком сложной. Я перевел: – Прости нам апатию нашу.

Я представил семью из четырех человек, которые кочуют с места на место в поисках нового дома.

– Ты хорошо знаешь Библию, – сказала мама.

Я-то да, а вот она нет.

– Это из стихотворения Аледа Льюиса Эванса. Моне нравится, когда я его читаю. Ей нравится, как оно звучит.

– Конечно нравится, – вздохнула мама. Она скептически относится к Библии и ко всему, что на нее похоже.

Дождь стих и постепенно прекратился.

– Такая прекрасная тишина, – восхитилась мама.

Мы вернулись в дом и поставили чайник на огонь, чтобы заварить чашку крапивного чая. Мама взялась за валлийский роман для детей постарше, который перечитывала уже десятки раз. Она опустилась с ним в одно из кресел. Я вернулся к автобиографии писателя по имени Карадог Притчард, потому что тот писал, как носится по округе на велосипеде, а мне нравилось представлять, каково это, когда у тебя есть столько дел и столько мест, куда можно поехать. Так много направлений.

– Хочешь одеяло? – спросил я, но мама покачала головой. Она выглядела очень счастливой.

Вчера Дилан спросил, что значит «Уилфа». Я пару раз сглотнула, поскольку мне хотелось затолкать это слово обратно в горло, прямо вглубь себя. Однако в конце концов промямлила:

– Ты что, не смотрел в словаре?

Он ответил: смотрел, но ничего не нашел. Я спросила, проверял ли он в словаре валлийского, Дилан отвернулся и зашуршал страницами. Затем он поднял глаза, и его брови сошлись в одну точку от замешательства.

– «Уилфа – маяк, или наблюдательный пункт».

Я выдавила из себя улыбку:

– Такое милое, да? Я про звучание слова.

Вот только оно ни капли не милое, не для меня.

«Уилфа» – так называлась атомная электростанция на другой стороне острова Англси. Я никогда не слышала более уродливого, более жестокого слова.

С тех пор как пропало электричество, прошло около шести недель. Это долгий срок, достаточный, чтобы привыкнуть к новой жизни. Больше никто не сворачивал на маленькую дорожку, ведущую к нашему дому. В моей жизни осталось всего четыре человека: я, Дилан и пожилая чета Торп.

Кое-какие знаки предупреждали: грядет нечто ужасающее.

В тот день мы сидели на старом одеяле на лужайке мистера и миссис Торп. Точнее, сидели мы со Сьюзен, а Дэвид вместе с Диланом торчали у пруда в глубине сада. Дилан стоял на четвереньках над словарем, и они пытались выучить правильные валлийские названия для существ, которых видели вокруг. Madfall, malwod, morgrug. Ящерицы, слизни, муравьи. Я еще удивилась, почему Дэвид Торп не выучил валлийский раньше – сейчас он, казалось, подбирает слова с упоением.

Внезапно все вокруг заполнили слизни, они были на лужайке, на дорожке, на одеяле.

– Черт возьми! – Дэвид вскочил на ноги.

Мы все вскочили на ноги и смотрели на сотни жирных влажных слизней, усеявших лужайку между мной и Диланом. Нас словно бы разделяло огромное расстояние.

– Мама… – позвал Дилан, подспудно ощущая весь сюрреализм происходящего.

– Всё в порядке, Дил, – солгала я. – Они безобидные!

Правда, я не знала, так ли это на самом деле.

– Но тут так жарко! – воскликнул Дэвид.

И примерно через полминуты его жена отозвалась – ее слово упало всей тяжестью, как точка в конце предложения.

– Именно.

До меня не сразу дошло. Слизни не выползают в солнечную погоду.

Мой мозг тогда еще не был заточен на это. Но через некоторое время я все же поняла, что происходит, пока наблюдала, как слизни замедляются, останавливаются и высыхают, скручиваются по краям и превращаются в кожаные язычки.

Слизни предпочли смерть.

Мы обменялись взглядами со Сьюзен. Она была красивой женщиной, как и положено стареющим англичанкам среднего класса. Крошечный крестик на шее, на тонкой серебряной цепочке, завязанные шелковистым узлом на затылке волосы, тонкие длинные руки с маленькими аккуратными ноготками… Ее муж был просто разговорчивым добряком, но эта женщина, Сьюзен Элизабет Торп, родившаяся в Танете в 1943 году, жена Дэвида, мать Джонатана и Питера, учительница истории, секретарь местного отделения Женского института[5], – она была по-настоящему умна. И в этой своей молчаливой неспешности понимала куда больше окружающих. Когда Сьюзен посмотрела на меня в тот полдень, стоя на поле высохших слизней, портящих гладкую безупречность их газона, я все осознала.

– Нам лучше пойти домой, – сказала я, пробираясь по траве к Дилану и пытаясь притвориться, что при каждом шаге под подошвами не лопаются слизни. Я схватила вспотевшую руку сына. – Увидимся позже!

Мы дошли только до ворот нашего сада, когда Дилан потянул меня и крикнул:

– Мама!

И тут я услышала. Звук был тихим, как шепот в ночи. Но становился все громче и громче, как разгорающийся спор. Сначала это была тень, а потом она сгустилась на горизонте в темную тучу, надвигающуюся сверху на Карнарвон.

Птицы.