Синяя книга Нэбо полностью

Господи. Я была так одинока.

Помню пятничные вечера, когда в доме тепло и уютно, а Дилан лежит в кроватке, раскрасневшийся от усталости и пахнущий мылом, присыпкой и молоком. Иногда я выпивала бокал вина, но открывать бутылку для себя одной казалось расточительством, поэтому обычно я обходилась чашкой горячего шоколада или чая. Чушь по телевизору или обманчивые посты об идеальной жизни на «Фейсбуке». Поверхностная уборка, пара сообщений нескольким друзьям. И хотя у меня было все – теплый дом, здоровый сын, работа, которая мне нравилась, – я никогда не могла отделаться от тревоги. Просто копила усталость, чтобы рухнуть спать. Посвящала вечера экрану, который меня не видит. Проводила свою жизнь, наблюдая за чужими.

Мне было скучно.

Нельзя написать, что мои собственные дети отличаются от других, не признав, что я и сама отличалась или до сих пор отличаюсь. Застенчивость въелась в меня, я слыла молчаливой тихоней, одной из тех, с кем вы учитесь бок о бок с первого по последний класс, но после выпуска никогда о них не вспоминаете. Конечно, всему есть причины, темные призраки детства, которое уже размылось в памяти, но я не буду об этом писать. Не все следует фиксировать на бумаге и помнить.

Он не был похож на других детей. Возможно, это моя вина. В том, как он держался, сквозило что-то тревожное, в его движениях чувствовалась робость. В нашей деревне, школе и мире, где всем отчаянно требовалось внимание, Дилан хотел лишь одного – стать невидимым.

После наступления Конца он стал другим человеком.

Мы все, конечно, стали. Но Дилан изменился сразу, в самом начале. После трех дней без электричества он прекратил просить гаджеты. Начал выходить в сад до того, как я просыпалась по утрам. Через десять дней я перестала беспокоиться, что кто-то его украдет, и убедила себя, что ему лучше на лужайке или под живой изгородью.

Он был слишком мал, чтобы помогать мне в строительстве парника, но помогал, и еще как. А когда мы начали выращивать еду, то помогал с прополкой, посадкой и поливом. В перерывах между играми с машинками из спичечных коробков и лепкой монстров из пластилина мой сын собирал дрова и рыскал по полям в поисках грибов, превратившись из беспокойного малыша во взрослого мальчика, который знал, что у него есть цель, есть задача.

В этом новом мире негде спрятаться. Нет уважительной дистанции между людьми, а значит, нет места для лжи. Я точно знаю, кто такой Дилан. Он сильный, но милый, мудрый и жесткий. Иногда он слишком молчалив, смотрит на горы или на Англси, и его мысли заняты чем-то, о чем я не знаю. Мысли – единственное место, где он может спрятаться.

Он высокий, даже выше меня, солнце подрумянило его кожу и местами выжгло темные волосы до рыжины. Большие глаза глубокого синего цвета и квадратный подбородок намекают, что однажды он станет красавцем. Конечно, он слишком худой, но благодаря упругим мышцам, проступающим под кожей, не выглядит больным.

Передние зубы у него кривоваты, но совсем немного, один перекрывает другой, совсем как у…

Господи, помоги мне.

Это единственное, что Дилан унаследовал от отца, – кривые передние зубы, несовершенные и прекрасные. Когда я позволяю себе об этом задуматься, они напоминают мне о давно минувших улыбках в свете раннего утра, о губах, которые говорили мне ласковые слова и давали обнадеживающие обещания.

Однажды, в редкий день, полный радости, когда Дилан только-только вступил в пору отрочества и жесткие черные волосинки начали пробиваться на его подбородке, как побеги, я наблюдала за ним, за своим почти возмужавшим сыном, пока мы копали новые грядки под картофель. Его мускулы были слишком приметными для столь юного парня, а плечи стали широкими от тяжелого физического труда. Солнце, словно сверкающее лезвие, рассекало море за его спиной, и неброские краски природы казались яркими, поскольку мне выпал редкий, счастливый, прекрасный день.

– Какой ты у меня красивый! – воскликнула я, понимая, что в новом мире, где внешность не имеет значения, я все равно горжусь его красотой.

Дилан выпрямился, повернулся, чтобы посмотреть на меня, и ухмыльнулся – детская ухмылка на мужском лице, – а потом спросил прямо в лоб:

– А я похож на своего папу?

И вдруг он перестал быть таким красивым, краски вокруг утратили яркость, и море снова стало холодным серым простором небытия. Я ничего не ответила, но дала вопросу выкачать из меня всю радость. И вернулась к работе.

Я знала: он больше не спросит, и он не спрашивал. Сильнее всего Дилан боится, что я перестану улыбаться, и потому каменное лицо стало моим главным оружием. Он никогда больше не осмелится спросить об отце. И никогда не наберется храбрости спросить, откуда взялась Мона. Он ни в чем не будет настаивать на своем, потому что знает, какой жестокой я могу быть.

У меня внутри целый арсенал холода на случай вопросов, на которые я никогда не отвечу.