Синяя книга Нэбо полностью

Не знаю, как назвать то чувство, которое я испытываю, стоя перед фотографиями на стене и разглядывая жизнь Кейт Фрэнсис. Ее одежду, книги и друзей, каждый из которых навсегда застыл на стене этой спальни. Конечно, все они, скорее всего, умерли, а если и выжили, им в любом случае уже около двадцати пяти – взрослые люди, как мама. Но они навсегда остались молодыми в этой комнате, застывшими с улыбкой в этом идеальном доме.

Интересно, каково быть одним из парней на фотографиях?

Смеяться в компании друзей, общаться с людьми, которые тебе не родня. Выбирать, с кем дружить, а с кем нет. Может быть, завести девушку. У которой от уголков глаз будут разбегаться морщинки, как у Кейт Фрэнсис, когда она улыбается.

Мама не знает, что я хожу сюда без нее.

Я говорю, что иду собирать крапиву, ежевику или одуванчики, но по дороге заглядываю сюда. Мне нравится, что тишина здесь более тягучая, ковры пружинят, и кажется, что в любой момент может подъехать машина, из которой на улицу высыплет семья, просто выскочившая за покупками. Здесь я ближе к былым временам. Иногда я прямо предвкушаю, как сейчас развернусь в спальне Кейт и увижу, что она меня застукала и теперь стоит, ужасаясь и восхищаясь тем, что я делаю в ее комнате, пока никто не видит.

Я не знаю, правильно себя ведет мое тело или нет, а спросить некого; точно не маму – ее лицо станет твердым и плоским, как сланец. Я читал в книгах о пульсации в паху, поэтому думаю, это нормально, но не уверен, что в голове должно шуметь, когда я думаю о коже Кейт, – порой я даже не могу заснуть, так как все мое нутро, мышцы и кости требуют, чтобы рядом был другой человек. В книгах об этом не пишут. Может, это болезнь?

– Устала, – пискнула Мона и положила голову мне на плечо, я услышал скрежет в ее легких.

Мы спустились на кухню, и я открыл буфеты, хотя раньше уже унес отсюда все, что мог. Там не осталось ничего полезного: ни тарелок, ни кастрюль, ни старых рыбных и мясных консервов. Мы с мамой забрали все.

Однако кое-что все-таки не заметили, и сегодня утром, открыв на кухне нижний ящик, под аккуратной стопкой сложенных кухонных полотенец я обнаружил длинную прямоугольную упаковку, на которой жирными золотыми буквами было написано непонятное слово «МАРЦИПАН».

– Ты не спишь? – спросил я, и Мона подняла голову. Я открыл упаковку и понюхал содержимое. Пахло сахаром и чем-то еще, чем-то теплым. Что-то внутри меня вспомнило этот запах.

Я отломил уголок марципана и протянул Моне.

– Не хочу, – сказала она.

– Но это особая еда. Новая!

Она взяла маленький желтый шарик из моих пальцев. А я откусил от марципанового прямоугольника в своей руке.

Он был чудесным, слишком сладким, но полным вкуса. И я вдруг вспомнил, где вдыхал такой аромат – в «Серебряных ножницах». Гейнор мыла головы всех тех старушек шампунем, который пах точно так же, как марципан.

Гейнор! Я не вспоминал о ней много лет.

– Еще! – попросила Мона, и я улыбнулся. Она уже несколько дней не ела.

– Что нужно сказать?

– Еще, пожалуйста.

Мы с Моной съели полпачки марципана по дороге домой и чувствовали себя виноватыми, когда отдали маме только половину этого ароматного сладкого лакомства.

В былые времена жить было легко.

Настолько, что мы бросали вызов смерти. Почему бы не сыграть с жизнью в салочки, если останешься безнаказанным? Почему бы не курить как паровоз, не пить литрами и не обжираться, прежде чем захиреешь и умрешь? Даже если мы заболевали, это было не страшно: в местной клинике ты получал неиссякаемый поток лекарств, ответы на все вопросы и лечение.

За прошедшие годы нам с Диланом не раз требовались врачи, иногда даже целая команда специалистов в белых халатах, которые бы, улыбаясь, вылечили нас. Например, когда Дилану стало так плохо, что он харкал кровью и у него начались галлюцинации. Или когда я соскользнула с крыши, куда взгромоздилась, чтобы устранить протечку, и сломала лодыжку. Я до сих пор прихрамываю. А еще рождение Моны и лихорадка, которую она подхватила в полгодика.

Мы с Диланом научились использовать мох, чтобы останавливать кровь, если рана большая и открытая. Мы узнали, что пар – лучшее средство от простуды или кашля. И что кусачая крапива исцеляет от длинного списка недугов.

Но сейчас Мону не вылечить. Я это вижу, и мне кажется, Дилан тоже это понимает. Она так непривычно себя держит: словно в теле малышки заперта старушка. Ее блестящие усталые глаза моргают так медленно… Мона все еще пьет мое молоко, но у нее нет аппетита и она совсем исхудала.

Над нами с самого ее рождения висела эта угроза – я вижу ее в медлительности движений, в странной форме головы дочери, в толщине ее языка, когда она произносит те немногие слова, которые освоила. Не знаю, замечает ли все это Дилан. Она не нормальный ребенок. В ней что-то таится, какая-то болезненность.

По ночам ее кашель становится громким, как мотор, – такие звуки будто бы не должно издавать столь маленькое тело.