Синяя книга Нэбо полностью

Я провожу с ней ночи на диване, прижимая к себе, потому что Мона не может заснуть, лежа на спине. Иногда ее тепло липнет к моей коже, а иногда она кажется холодной, как сланец. Прошлой ночью я расстегнула рубашку, раздела дочь и завернулась вместе с ней в одеяло, кожа к коже, ее маленькие ручки лежали на моем затылке, кулачки разжаты.

У меня для нее не было ничего, кроме слов, при всей моей ненормальной силе и слабости, а потому в самые темные минуты ночи я разговаривала с ней.

– Вот так, Мона, золотко. – Последнее слово я произнесла по-валлийски. Она слегка пошевелила рукой, то сжимая, то разжимая кулак, а затем коснулась подушечками пальцев моего плеча. – Тебе станет лучше, когда наступит хорошая погода. Конечно, ты поправишься. И мы снова увидим цветочки.

Валлийские названия распускались на моем языке.

– Мамочка, – пролепетала Мона нежным голоском, который успел произнести так мало слов.

В последний день я уложил ее в слинг, но не как обычно, а чтобы она была плотно прижата к моей груди, не к спине. Сестренка почти не спала, и утром я забрал ее из маминых рук.

– Иди спать, – велел я маме.

– Но я должна…

– Ты должна лечь в постель.

Пока я переодевал ее, Мона смотрела на меня, как не смотрела никогда раньше. Не изучала, а просто позволяла взгляду скользить по моему лицу. Я надел на нее пальто и уложил ее в слинг, а затем сам накинул просторную куртку и застегнул молнию поверх сестренки. Так она могла все видеть, но была в тепле и безопасности.

Я носил ее по нашим старым местам.

Вокруг сада, на дальнее поле, в парники, в теплицы. Здесь цветет картофель, правда, Мона? А здесь мы выращиваем репу. А тут ты упала и порезала колено…

Потом мы отправились в сад Саннингдейл, где она любила растирать в руках травинки, а затем вдыхать их аромат полной грудью. Я поднес к ее носу веточку розмарина, и сестренка сделала неглубокий вдох, пытаясь отыскать в этом запахе следы своего лета.

Через поля мы пришли к Нэбо, туда, где нашли для нее коляску, одеяла и крошечную одежку. На кухню, на которой мы лакомились марципаном несколько недель назад.

А потом я отнес ее к огромному темному озеру, неподвижному и холодному. Погода не подходила для прогулок на лодке, так что я просто обнимал сестренку, пел, уткнувшись ей в волосы, и вспоминал о той ночи, когда она родилась. О ее маленьком ротике на маминой груди и обо всем, что она принесла с собой, когда появилась на свет. Надежду. Новизну. И еще что-то огромное, удивительное, безымянное, что делало Мону уникальной.

Она на мгновение подняла голову и перевела взгляд на озеро, потом на горы, потом на Карнарвон, Англси и бесконечное море. Затем сестренка снова уткнулась мне в грудь и заснула.

Я никогда не забуду тот звук, который издала мама. Она завывала по-волчьи, словно существо, не знающее слов. В саду темнело, день подошел к концу, и Мона умерла.

Сегодня мы похоронили Мону Грету под яблоней на лужайке, одетую в теплую пижамку и укутанную в любимое одеяло. Засыпать сестру землей было хуже всего на свете, и мама то ли кричала, то ли плакала, стоя на коленях в траве. Я старался не смотреть на нее, потому что внутри меня клокотала горячая, густая кровь. Но все-таки взглянул: ее лицо было мокрым, красным и уродливым, и из моих легких вырвался ужасный гортанный вздох.

Когда я засыпал могилу землей, лопата с каждым махом казалась все тяжелее, и тут я заметил в небе над нашим домом птичий клин. Я не видел ни одной птицы с тех пор, как все они черной тучей покинули нашу деревню, и вот они вернулись, молчаливые, грациозные. Сегодня мы похоронили мою сестру, и сегодня же птицы вернулись домой.

– Канадские гуси, – тихо сказал я, глядя, как они удаляются в направлении Карнарвона.

Вечером мы с мамой сидели на крыше, надев пальто, хотя было пасмурно и беззвездно. Мама молчала и почти не шевелилась, ее лицо стало холодным, как сланец.

– Я сделаю надгробный камень с ее именем, – сказал я, ни к кому особо не обращаясь. – И высеку на нем: «А куда Я иду, вы знаете, и путь знаете».

Мамины глаза вспыхнули, и в них было что- то угрожающее, что-то новое.

– Библия?

– Евангелие от Иоанна. Мона любила Библию.

Мама глубоко вздохнула. Она посмотрела мне в глаза и выплюнула слова так, будто они были ядом у нее во рту:

– И где, черт возьми, теперь твой Бог?

Мама спустилась вниз и скрылась в доме.

На секунду, впервые в жизни, я ее возненавидел. Ее голос, лицо и запах, тот факт, что она была рядом каждый раз, когда я оборачивался, ее секреты и истории. То, как немилосердно она высмеивала мою веру. Это чувство длилось всего мгновение, но я никогда прежде никого не ненавидел. Ненависть почти так же сильна, как любовь, но слабее веры.