Весной 2000 года я занимался тем, что подыскивал оригинальный сюжет для рассказа. Сквозной сюжет антологии – возможно, из-за связанной с миллениумом лихорадки, еще не утихшей, когда возник проект, – предполагал, что все рассказы должны иметь отношение к 3001 году. Любой автор философской фантастики скажет вам, что тысячелетие – ошеломляющий срок для человека, желающего написать нечто посерьезнее космооперы. Представьте себе, например, что автор, живущий в 1000 году, задумал написать нечто про 2001 год. Какими элементами своего тысячелетия он воспользуется, чтобы описать следующее? Теперь вообразите современный рассказ в духе Тома Вулфа, где речь идет о расовых проблемах, корпоративных интригах и эротических шоу на Манхэттене.
Расовые проблемы? Для автора 1000 года – полная бессмыслица. Концепции расы в нашем понимании тогда не существовало.
Закулисные интриги? Это живший в 1000 году европеец понял бы как нельзя лучше, но тогда идея частных корпораций и современного капитализма на свет еще не родилась. На протяжении пяти последующих столетий само понятие ссуды под проценты будет почитаться смертным грехом и отдаваться на откуп нечестивым евреям, которые так и так отправятся ежели не в ад, то в чистилище.
Эротическое шоу? Это тоже было бы вполне понятно в 1000 году н. э. (и в 1000 году до н. э. тоже, если на то пошло), хотя нынешней хихикающей одержимости тогда, возможно, и не поняли бы.
Манхэттен? Несуществующий город на не открытом еще континенте.
Так какой же общий элемент, спрашивал я себя, может объединить 2001 и 3001 годы? Какая извечная общечеловеческая истина, помимо секса и интриг, способна пережить эрозию полного тысячелетия?
Найденный ответ представился мне верным до тошноты.
Единственное, что связывает наши дни со временем тысячу лет спустя, – это то, что кто-то где-то непременно захочет покончить с евреями.
