Сироты вечности полностью

Звук, возникший за этим, не имел никакого сходства с речью или с чем-то, что Пинхас и Петра слышали ранее. Это был рокот, пронизывающий тело и через костяк отдающийся в черепе, – достаточно громкий, чтобы сойти за глас Бога, но со всей определенностью не Божий глас.

За тридцать секунд до финального факса Пинхас и Петра рухнули на колени под его натиском и зажали уши руками в бесплодной попытке отгородиться от рокочущих слов, крича от боли перед лицом безглазых, но зрячих войниксов, а сотрясающий кости рокот все крепчал внутри и вокруг них:

– Итбах аль-Ягуд!

Сейви в своем айсберге, за несколько минут до финального факса, следя за временем на светящемся диске наручных часов, решила, что пора действовать.

Большой горелкой она начала прокладывать туннель от трещины к погребенной палатке, но медленно, осторожно.

Это, разумеется, была именно палатка. Она упала, но латеральное давление льда поддерживало ее почти в прежней пирамидальной форме. Когда Сейви окончательно расплавила лед вокруг, палатка как будто расправилась. Сейви вбила крюк с ушком в потолок новой ледовой пещеры, защелкнула карабин на верхушке палатки и подняла ее так, словно центральный бамбуковый шест оставался на месте.

Только одна галогенная трубка еще работала. Сейви, ползком затаскивая теплоизоляционный кожух и дневник в темное устье палатки, взяла с собой и ее. Черный пистолет остался, забытый, в одной из пещер. До финального факса осталось две минуты.

Бауэрс, Уилсон и Скотт лежали в точности так, как описал Черри-Гаррард. Сейви знала, что это невозможно – ведь прошло столько времени, – но задумываться на этот счет было некогда. Втиснувшись между телами Бауэрса и Уилсона, она раскрыла свой дневник на последней странице. Она подсознательно ожидала, что столь тесная близость согреет ее, но промерзшие трупы, как ей мерещилось, отнимали у нее тепло. Тесное пространство, ненадолго обогретое горелкой, быстро остывало, и пахло в нем, как в мясном хранилище, где Сейви побывала когда-то давно. В ней еще осталось достаточно от историка, чтобы отметить правильность свидетельства Черри-Гаррарда: непохоже было, что эти трое перед концом приняли морфий из аптечки Уилсона. Под впалыми, закрытыми, мертвыми глазами не было темных кругов.

Трясущейся от холода рукой Сейви удержала стилус достаточно долго, чтобы записать: «Все мы – потерянные мальчишки. Постлюди ни при чем. Все дело в…»

Она прервала запись и рассмеялась вслух. Не перестала она смеяться и потом, уже спрятав стилус в карман термокостюма и сунув замерзшие руки под мышки. К чему все это? Единственного известного ей «старомодного», способного прочесть ее последнюю запись без включения функции, зовут Греф, да и того через тридцать шесть секунд не станет.

Смех Сейви, отражавшийся эхом в темных ледяных пещерах, умолк внезапно, за тридцать секунд до финального факса.

Галогенная трубка у нее на коленях гасла, но при слабом умирающем свете еще можно было разглядеть кое-что.

Уилсон, Скотт и Бауэрс открыли глаза.

Сейви произнесла то, что только и мог произнести человек старого образца в таких обстоятельствах.

– Мать твою, – сказала она. – Твою мать.

И засмеялась снова.

Говорят, все люди делятся на тех, кто любит горы, и тех, кто любит океан. Я мало верю в подобные расхожие фразы, но в эту верю. Я люблю горы, а моя жена – океан.

Нельзя при этом сказать, что я не люблю бывать у моря – люблю, или что жена не любит горы… Ну, если по правде, не любит, вот уже двадцать семь лет живет в Колорадо, и, хотя с эстетической точки зрения горные пики ей нравятся, большой любовью она к ним точно не прониклась… Но я все-таки люблю океан. Просто чаще всего человеку приходится выбирать, где жить (если такое счастье – выбирать место для жизни – вообще выпадает) – возле гор или на берегу океана, а я в 1974 году выбрал горы, если точнее – колорадские Скалистые горы.