«В нашей стране, где каждый человек имеет право на справедливое судопроизводство и возможность осознать свои ошибки, система исправительных учреждений играет особую роль. В Советском Союзе исправительные учреждения – это не просто места лишения свободы, это места перевоспитания. Здесь заключённые получают возможность коренным образом изменить свою жизнь и вернуться в общество полноценными членами.
– Наша главная задача – перевоспитание людей, преступивших закон, – говорит начальник ИК-4 «Магадан» Владимир Георгиевич Белявский. – Мы хотим, чтобы каждый человек, отбывающий наказание, порвал со своим прошлым и, вернувшись в общество с чистой совестью, начал новую жизнь».
Колония строгого режима ИК-4 «Магадан» не окружена сплошным забором с несколькими рядами колючей проволоки. Зачем? До ближайшего жилья сто пятьдесят километров по тайге. Плюс водная преграда – река Колыма. С октября по середину мая река замерзает, можно перейти, но бежать из колонии поздней осенью и зимой – всё равно что подписать себе смертный приговор без права на помилование. Летом изредка находятся смельчаки, но уходят недалеко и возвращаются, обычно в виде обглоданных зверьём костей. Тайга – не парк культуры с беседками и песчаными дорожками.
Второго мая заключённым выпал нежданный день отдыха. После утренней поверки всех загнали обратно в бараки, но не в связи с праздником «мира и труда». На поверке недосчитались двоих зеков: Лопатина и Никонорова.
Лопатин, по кличке Пианист, осуждённый за разбой и убийство, на условно-досрочное не рассчитывал, оттрубил двадцать три из своих двадцати пяти и через два года вышел бы, как говорится, на свободу с чистой совестью, если бы не случилась неприятность. Заключённому Иваненко, по кличке Сверчок, пришла из дома посылка, и Пианист, угрожая заточкой, её отобрал. Вроде ничего такого, обычное дело. Только вот в бандерольке лежал аккуратно завёрнутый в вощёную бумагу шмат домашнего копчёного сала, который Сверчок обещал куму[35], большому любителю украинского деликатеса, за кое-какие послабления. В общем, добавили Пианисту десятку за вооружённый грабёж – и накрылось скорое освобождение.
Пианиста можно понять, в такой ситуации у кого угодно крыша поедет. А вот маргаритку[36] Хрюню, зека Никанорова, любителя маленьких девочек и мальчиков, общество не поняло. Девятнадцать из своей двадцатки он уже отсидел, вёл себя примерно, имел все основания через год домой поехать с комфортом на поезде. Конечно, жизнь в колонии у Хрюни была не сахар, как и у всех любителей малолеток. Но уж потерпел бы, немного осталось.
Потолковав, зеки пришли к выводу, что Пианист взял с собой Хрюню в качестве «консервы». Тем более что последние два года он Хрюню единолично пользовал и имел на него особые права.
– Ловко Пианист придумал, – сказал старожил колонии Ханя, щерясь беззубым ртом, – попользуется всласть, а жрать захочет – освежует, зажарит и съест…
К реке вышли на исходе вторых суток. Будь Пианист один – добежал бы за сутки, но Хрюня сильно тормозил. Ныл, что тяжело идти, ноги отваливаются, без конца просил отдохнуть.
Пианист подгонял его как мог, когда матом, когда пинками. Уже пожалел, что с собой потащил. Хотя хлеба и картошки варёной, которыми удалось запастись в столовой втихаря от вертухаев[37], надолго не хватит. Сейчас бы пригодилось сало, что у Сверчка отжал. Но сало то давно съедено. Да ещё с Крестом пришлось поделиться. А как не поделиться? Хочешь утром проснуться с удавкой на шее или заточкой в брюхе – тогда не делись.
Пианист оглянулся на еле переставлявшего ноги и постанывающего напарника. Может, здесь его кончить? Развести костерок, мясо заготовить – и дальше налегке…
Он посмотрел на Хрюню оценивающе, как покупатель на рынке оценивает подвешенную на крюк свиную тушу. Строгая зона не курорт, и от розового аппетитного поросёнка, каким Хрюня пришёл по этапу, мало что осталось. Кожа да кости. Но на неделю должно хватить, если экономно.
