Глядя на оранжево-красное небо, Арден прижал руку к Печати, вплавленной в грудь, которая, как и всегда, оставалась холодной даже сквозь рубашку. Он не убирал руку до тех пор, пока не послышались шаги – вероятно, Лирина, пришедшего обсудить выступление Каллинвара. Печать Ардена все еще издавала легкое гудение после окончания его речи. Слова Гроссмейстера зажгли огонь даже в рыцарях, еще совсем недавно яростно протестовавших против поиска союзников. Каллинвар изменился, словно стал другим человеком. Он всегда был сдержанным и спокойным. Но в Зале совета Арден увидел горевшую в глазах Гроссмейстера холодную ярость.
– Я приняла Печать почти шесть веков назад. И в течение двух столетий приходила посмотреть на закат каждый раз, когда находилась в храме.
Арден удивленно повернулся, услышав голос Руон. Ему никак не удавалось опознать ее акцент. Она входила в число семнадцати рыцарей, переживших Падение. Из чего следовало, что ей никак не меньше четырехсот лет. Но сейчас, когда Арден на нее смотрел, он не мог поверить, что ей шесть веков – она выглядела не старше тридцати лет: темно-каштановые волосы, цвет лица такой же, как у жителей Илльянары, пусть и немного более бледный, темно-зеленые глаза. Едва ли Ардену доводилось видеть лучше воинов, чем Руон, – за исключением, быть может, Каллинвара, Варлина и Илларина. Однако он чувствовал в ней удивительную доброту.
– Что изменилось? – спросил Арден, поворачиваясь в сторону заката, когда Руон села рядом. – Сестра-капитан?
Руон мягко улыбнулась при упоминании нового титула, потом вздохнула.
– Стало трудно видеть красоту после Падения. Даже Каллинвар проводил дни в Саду Безмятежности после той ночи и сидел там в полном молчании. Потерять так много братьев и сестер… это сломало меня – я до сих пор пытаюсь собрать осколки.
Арден чувствовал смерть Иритинии, Алленора и Вератина. Каждая вызывала огонь в его Печати. Скорбь и утрата причиняли невероятную боль. Он не хотел даже представлять, что испытала тогда Руон, утратившая всех братьев и сестер, кроме уцелевших шестнадцати.
– Я… сожалею, что тебе пришлось через это пройти.
– Боль есть дорога к силе, Арден.
– Боль есть дорога к силе, – повторил он, не в силах скрыть печаль.
Руон пошевелилась и слегка выпятила губу.
– Понимаешь ли ты смысл нашего девиза?
– Я… – Арден колебался. – Наверное, понимаю. Через боль мы становимся сильнее. Она делает нас твердыми. Закаляет. Боль готовит к тому, что предстоит.
Руон коротко кивнула, и ее взгляд обратился к клубившимся под ними облакам.
– То, что ты сделал в Кингпассе, далось тебе нелегко, – сказала она после недолгой паузы. – Лишь немногим из нас довелось через такое пройти: посмотреть на свою прежнюю жизнь, которой мы пожертвовали.
Арден кивнул, сердце дрогнуло, мышцы онемели.
– Ты поступил правильно, Арден.
– В самом деле? – спросил Арден, поднимая голову. – Я бросил его, Руон. Младшего брата, которого должен защищать. Охранять от опасностей. Когда он родился, я обещал это матери, сказал, что буду всегда приглядывать за ним. Он нуждался во мне, а я его покинул.
Как бы сильно Арден ни пытался заглушать голос Кейлена, он все громче и громче звучал в его голове:
– Ты его покинул, потому что таков твой долг, Арден.
Слезы покатились по щекам Ардена.
– Ты слышала, что он сказал? Они все мертвы, Руон. Мой отец, мать, сестра, Фейнир. Кейлен остался один. – Арден поднял руку и вытер слезы тыльной стороной ладони.
Он всегда думал, что его семья продолжает жить и двигаться вперед. Конечно, они скорбели из-за его гибели, но, не приняв Печать, он бы умер, так что они в любом случае о нем горевали. А так у него остался шанс их защищать. Он представлял, что Элла вышла замуж, Кейлен присоединился к городской страже, а его мать и отец счастливы, как и прежде. Намного легче ничего не знать.
Руон положила руку на спину Ардена.
– Я сожалею. Мои родители и три брата также умерли после того, как я приняла Печать, – еще когда западная Илльянара называлась Ирандир. Хотя я не говорила с ними, мне известно, что они находились внутри городских стен, когда джинареане стерли с лица земли город. Дикари никого не оставили в живых. Наши разведчики знали о предстоящей атаке, но Тень не имела к ней отношения, и мне ничего не оставалось, только стоять в стороне и смотреть, как горит мой дом. – Глаза Руон заблестели в лучах заходившего солнца, в них появились слезы. – Хотела бы я тебе соврать, что со временем становится легче. С того дня прошло шестьсот сорок восемь лет. И боль не стала меньше. Просто теперь я испытываю ее реже.
– И как тебе удается жить дальше?
– Я делаю один шаг за другим, – с печальным смехом ответила женщина. Потом она тяжело вздохнула. – Когда мы принимаем Печать, мы даем клятву оставить нашу прежнюю жизнь и то, что удерживало нас там, за спиной. Но это не значит
