Ветвь железной дороги тянулась с запада на север, связывая Пьер-э-Металь с главной станцией – Тересом. Путь занимал несколько часов, и все это время, трясясь в прокуренном вагоне, Дарт боролся сам с собой. Комок страха, будто хлебная корка, застрявшая в горле, не давал покоя. В приюте его пугали городскими легендами, после – Протоколом. И хотя он уже не был ни ребенком, ни лютеном, необъяснимая сила тянула его обратно. Так случалось всякий раз, когда он покидал Пьер-э-Металь, и ничто не могло изжить детские страхи.
В конце осени он по долгу службы посетил Ривье – славный город, стоящий на реках, шумный и бурлящий, как рыночная площадь в разгар Ярмарки. С первого шага на пристань Дарт запаниковал. Но тогда рядом с ним была Флори. Она взяла его за руку и шепнула: «Позволь миру говорить с тобой», а потом повела в самую гущу толпы, словно знала, куда идти. Чтобы унять тревогу, он вспоминал ту поездку в Ривье и почти чувствовал ладонь Флори на своей.
Случайные попутчики замечали его нервозность: кто косо поглядывал, кто, напротив, пытался ободрить. На одной из станций к нему подсел представительный господин в шляпе. Багажа при нем не было, только свернутая газета, торчащая из кармана пальто, и жареные каштаны в бумажном пакете. Незнакомец любезно предложил угоститься, но Дарт отказался и отвернулся к окну, а когда господин попытался заговорить – притворился спящим, да так натурально, что уснул.
Его разбудила едва уловимая мысль на кромке сознания. Шевельнувшись, Дарт ощутил, как чьи‑то руки копошатся в кармане его пальто. Он распахнул глаза и увидел перед собой чумазое веснушчатое лицо. Воришкой была тощая девчонка-оборванка. Видимо, на многолюдной станции прошмыгнула в толпе, чтобы также незаметно поживиться содержимым чужих карманов. Пойманная, она резко отпрянула и удрала прочь. Все произошло за секунды и могло показаться наваждением, если бы не другие пассажиры, наблюдавшие сцену.
– Зачем вы ее отпустили? – с укором спросила великовозрастная дама в меховом палантине. – Она же кого‑нибудь ограбит.
– Таким спуску давать нельзя, – поддакнул почтенный господин, оторвавшись от книги, чтобы выказать возмущение.
– Куда она денется? – вступил третий, мужчина с красным обветренным лицом. – Ее можно поймать и сдать следящим на ближайшей станции.
Они все говорили и говорили, сотрясая воздух. Ни один так и не покинул своего места, не бросился в погоню, не попытался найти воришку. Их брюзжание не смолкало до самого Тереса, и Дарт был рад распрощаться с попутчиками. Однако стоило ему сойти на станции, и он понял, как заблуждался.
Весь город ревел, коптил и дрожал. На платформе носильщики толкали багажные тележки, разрезая людской поток. Толпа текла к распахнутым воротам вокзала, за ними начинались улицы, по которым грохотали паровые четырехместные вагонетки – стальные короба с козырьком и деревянными скамейками. Более вместительные и комфортабельные вагоны были привилегией тех, кто жил наверху. Для этого здесь возвели крепкие мосты на сваях – огромных и громоздких, делавших улицы еще теснее.
Тересу досталось немного земли, зато умелые инженеры и строители нашли решение, соорудив город в два этажа: нижний для нищих и верхний для респектабельных господ. И пока над головой баловней судьбы простиралось открытое небо, бедняки жили в тени мостов, слушали грохот вагонов, дышали сажей и угольной пылью.
От самых вокзальных ворот Дарта начали осаждать попрошайки, лоточники и пьянчуги. Кто просто клянчил монету, кто норовил всучить ему жевательную смолу. Здесь ее продавали повсюду, и каждый второй прохожий самозабвенно ворочал челюстями. В северном Харс-Хоуте, откуда привозили смолу, она была средством от цинги, а в нижнем Тересе ее жевали, чтобы унять чувство голода или заменить ею зубной порошок.
Раньше Дарт путешествовал только при помощи карт и книг из домашней библиотеки. Но бумага не передавала масштабы города, его громкий глас и особый запах, рожденный из смеси дыма, машинного масла и смолы. В книгах не писали о крысах, шныряющих под ногами, о тяжелом воздухе, наполняющем легкие и о черной грязи, смешанной со снегом. Она, как клей, прилипала к ботинкам и забивалась в подошвы. Тут же словно из ниоткуда появлялись чистильщики обуви, навязчиво предлагая свои услуги. Казалось, весь город был с ними заодно: производил столько грязи, что мог обеспечить их постоянной работой.
