Когда его деньги упали в чужой кошелек, Дарт запоздало задумался о том, как легко угодил в ловушку. С него стрясли три монеты, а он даже не понял, за что заплатил: за возможность задать вопрос, за призрачный шанс что‑то узнать или за собственную глупость.
– Только учти, – предупредила дама, затягивая тесемки на кошельке, – она диковатая и тупая как пробка. В безлюдях другие не вырастают.
– Она лютина? – изумленно спросил Дарт, не задумываясь о том, что его удивление истолкуют иначе.
– Значит, диковинки любишь, дружок? – хмыкнула дама и подмигнула ему. – Вроде, была лютиной, пока ее не прогнали. Мы ее на улице подобрали: замерзшую, голодную, еле живую. Так и оставили у себя. А то она ж, дуреха, совсем к жизни не приспособлена. Так что поласковее с ней, ага?
Он кивнул, поняв, что бессмысленно отнекиваться.
– Вижу, ты из верхних господ, – продолжала она, перекатывая языком смолу, и вместе со словами из ее рта вырывалось чавканье, как из-под ботинок, шагающих по грязи. – За комнату заплатить сможешь. Там, за углом есть уютное местечко. Скажешь, что от мадам Бовейн, получишь кровать без вшей. – Она подмигнула ему, а затем повернулась к лютине и подозвала ее к себе: молча, одним лишь жестом.
Темная фигурка отлипла от стены и подошла. Из-под теплой накидки торчала голова с парой мышиных хвостиков. Не подняв на него глаз, девушка взяла Дарта за руку, пальцы ее были липкими и тонкими, точно паучьи лапы, и повела за собой. Двигалась она неуклюже, заторможенно, и Дарт поначалу решил, что ее чем‑то опоили. Когда они скрылись за углом, лютина припала спиной к стене и подхватила подолы юбок.
– Нет-нет, я хотел просто поговорить, – остановил Дарт, и тогда она вскинула голову, впервые показав лицо: измученно-худое, с кожей пепельно-серого оттенка.
– Не бойся, я не больна, – тихо проговорила она, – это мне от безлюдя досталось.
– Почему ты здесь, а не с ним?
– Он умер. Из-за хартрума. А меня наказали и выгнали.
– Когда это случилось?
– В начале зимы.
Все указывало на то, что перед ним стояла лютина из того самого безлюдя, пострадавшего от рук таинственного разрушителя.
– Отведешь меня туда?
– Ладно. Но учти, – ее голос стал строгим, – через час я должна вернуться. Мадам не любит, когда мы уходим далеко.
Он дал обещание, и лютина повела его сквозь грязные улицы. Она торопилась, путалась в лохмотьях юбок и спотыкалась, но не сбавляла шагу. Дарт следовал за ней. Пару раз пытался заговорить с ней вначале о трагедии с безлюдем, затем о других лютенах: как они жили, как относились к службе и местному Протоколу. Лютина была не лучшей собеседницей и на любой вопрос отвечала одинаково – пожимала плечами. Она не помнила событий той ночи, когда разрушили хартрум, и оправдывалась, что ничего не слышала. Информатор из нее был не лучше. Она даже не смогла толком объяснить, где найти других безлюдей, и совсем уж растерялась, когда Дарт показал ей карту города.
Поняв, что так ничего не добьется, он перестал донимать лютину, и они молчали, пока не оказались у покосившегося дома в полтора этажа. Нижними окнами он почти врос в землю, и надстройка в виде чердака под треугольной крышей была чуть выше других хибар, что его окружали.
Дверь была опечатана сургучом, ручка – перетянута колючей проволокой, но их это не остановило. Дарт просунул палку под металлическую оплетку и рванул на себя. Печать раскололась, осыпалась на доски. Сургучное крошево хрустнуло под подошвами его ботинок, когда он переступил порог.
Закупоренный воздух пах пылью и чем‑то резким. Полы скрипели на каждом шагу, но это не было голосом безлюдя. Слабый свет почти не проникал сквозь замаранные стекла, словно за домом не следили несколько десятилетий. Дарт не торопился винить лютину. Среди безлюдей попадались и те, что предпочитали грязь и копоть, считая их своей броней. Если бы Голодный дом был таким же, ему, как лютену, не пришлось бы каждую неделю орудовать тряпкой и щеткой, вычищая трубы, чердак или слуховые окна на крыше.
Лютина, раздобыв где‑то слабенькую масляную лампу, повела Дарта по лестнице наверх, мимо стены со звериными головами. Суровые стражи пялились в темноту слепыми, искусственными глазами, и они проскользнули незамеченными. Чердак представлял собой выставочный зал, если так можно было назвать скромное помещение под скошенной крышей. Толстый слой пыли укрыл полки и чучела, а пауки довершили дело, сплетя поверх замысловатые сети. Под музейными колпаками хранились самые ценные экземпляры – целые сюжетные композиции с мелкими птицами. Казалось, что, если поднять стекло, птахи вспорхнут и обретут свободу. И над всем этим витал дух самой смерти: целой смеси запахов, сплетенной из тлена и гнили, пыли и плесени.
Оглядев пространство, Дарт не обнаружил никаких следов разрушения, и спросил:
– Это и есть хартрум?
– Я думала, ты хотел посмотреть чучела… – растерянно ответила лютина. – Хартрум внизу.
