Подавив в себе детскую обиду, какую мог испытывать безделушник, когда соседские мальчишки не приняли его в игру, Дарт направился к двери. Он почти смирился с тем, что должен уйти, не связываясь с Вальдом, но услышал вслед скрежещущий голос, полный презрения:
– Кем ни представься, все равно останешься жалким отбросом.
Его сдержанность была шаткой конструкцией, рухнувшей от одного тычка. И среди этих обломков выжил только хмельной. Дарт сам не понял, как за доли секунды успел отметить, что домограф стоит на расстоянии вытянутой руки, а его массивный нос – идеальная мишень для удара. Именно так он и поступил. Замахнулся и со всей силы врезал Вальду в лицо, чтобы он раз и навсегда запомнил: ладонь, которую отказались пожать, легко превращается в кулак.
Домограф запрокинул голову и коротко гикнул, будто подавился злобой и презрением.
– Ты поплатишься за это, гаденыш, – процедил он.
– Что с меня взять? – Дарт пожал плечами, отступая. – Я же лютен.
В дверях он столкнулся с бледной помощницей, примчавшей на шум. Вальд был спасен. Он мог бы уткнуться в ее ладони, используя их вместо льда.
Дарт скользнул в коридор и поспешил прочь, пока им не заинтересовалась охрана. Покинув здание, он спустился в нижний Терес, где проще затеряться среди толпы. Постепенно триумф хмельного угас, и голос разума, за которым скрывался строгий изобретатель, заставил его признать чудовищную ошибку. Он все испортил.
Никто, кроме Вальда не владел информацией о произошедшем. И теперь оставалось метаться по нижнему Тересу в поисках того, кто знал историю разрушенного безлюдя.
А о ней не знал никто. Дарт обращался к мусорщикам, обошедшим каждый квартал, и торговкам, собиравшим все городские сплетни; искал проводника среди мальчишек-оборванцев и местных пьянчуг. Но всякий, кто слышал вопрос о безлюдях, шарахался от него, как от чумного. В Тересе, как в большинстве западных городов, живые дома считались заразой, от которой держались подальше.
Уже не разбирая дороги и не боясь потеряться, он шатался по улицам, донимая прохожих, как один из тех, от кого прежде отмахивался сам. На карте города не отмечали безлюдей, как не отмечали крысиные норы и мелкие свалки на задворках.
Фонарщики уже начали зажигать огни, когда Дарт вышел на грязную улицу неподалеку от вокзала. Из подворотен несло гнилью и крысами. Вдоль фасадов, покрытых копотью, стояли размалеванные девицы, по одному виду которых было ясно, что они предлагают. Несмотря на зимний холод, все были одеты легко. Платки и накидки, наброшенные на плечи, не грели, а служили занавесом, чтобы эффектно обнажать скрывающиеся за ними декорации перед потенциальными клиентами.
Одна из девиц отделилась от стайки и метнулась к Дарту.
– Грустишь, сладкий? – пропела она и преградила дорогу. – Так давай я тебя утешу.
– Нет, извините. – Вильнув в сторону, он ускорил шаг, чтобы поскорее скрыться.
Но девица, прилипчивая, как пиявка, ухватила его за рукав.
– Отцепись.
– Две монеты, и отстану. – Снова поймав на себе его взгляд, она с заискивающей улыбкой наклонилась и тряхнула плечами, предлагая использовать глубокий вырез ее платья как монетоприемник. – По одной на каждую.
Девица стрельнула глазами – приметила карманы. Что ж, если дама хотела заработать, у него было для нее предложение.
– Город знаешь хорошо?
– Да получше многих. Я тут в каждой подворотне бывала.
– Я ищу дом, вернее, безлюдя.
Девица скривила лицо, будто столкнулась с худшим из того, что видела за свою жизнь.
– Знаю парочку лютенов. Захаживают ко мне, когда есть, чем платить. А про безлюдей спроси вон у той мышки. – Она указала куда‑то в угол между зданиями, где, казалось, никого не было. Приглядевшись, Дарт различил неподвижный силуэт, прилипший к штукатурке, похожий скорее на полосу копоти, нежели на человека.
Он поспешил туда, не реагируя на недовольные возгласы девицы, требующей хотя бы монетку за помощь. Расплата настигла его немедленно, когда его перехватила дама в меховом жилете и многослойных разноцветных юбках. На ее лице не было вызывающего грима, как у остальных девушек, а волосы скрывались под шляпой. На ее запястье висел кошель, а в другой руке она держала веер, неуместный для зимних прогулок. Возможно, владелица использовала его, чтобы отмахиваться от сажи и дыма, предположил Дарт, привлеченный этой странностью.
– Куда намылился, дружок? Ты уже довольно пообщался с моей конфеткой. Еще одну тронешь – и получишь. – Она пригрозила сложенным веером, готовая отхлестать его по щекам. – Нельзя брать сладости без спроса. Тебя разве мама не учила?
– Я хотел поговорить.
– Уши – тоже часть тела, дружок. И любая что‑нибудь да стоит, – заявила она, жуя смолу. – Кого выбрал? – За его ответом последовала ухмылка, неизвестно что означавшая. – Значит, тебе приглянулась наша мышка? У нее со счетом беда, так что плати сразу. Три монеты. – Она протянула руку и похлопала по ладони веером, как указкой.
