Сломанная комната полностью

Он обустроил для нее целую комнату. Приносил цветы, которые она любила. Бережно расчесывал ее длинные волосы, сдувал пылинки. Каждое утро устраивал чаепития, говорил с ней, делился планами на день. Поначалу он находил в этом утешение, но со временем рутина стала для него мукой и проклятием. Чучельник грустил, мрачнел и увядал. Возлюбленная не отвечала ему, не смеялась над его шутками, оставалась молчаливой и неподвижной. Она больше не могла кружиться по комнате в беспечном танце, не улыбалась ему, не восхищалась цветами, что он дарил.

Но однажды она заговорила: позвала его по имени. И голос, мог поклясться чучельник, исходил из самого нутра, которое он бережно заполнил соломой. В ужасе чучельник бросился прочь из дома. В последний раз его видели у станции, ночью слышали тревожные гудки паровоза, под колесами которого он и встретил свою смерть. Говорят, он сам кинулся на рельсы, чтобы из него не могли сделать чучело.

Долгие годы брошенный дом простоял в запустении, пока не обратился безлюдем. А та комната – обитель возлюбленной – и стала его сердцем.

Лютина довершила рассказ и устало привалилась к стене. После услышанного Дарт заново окинул взглядом коридор, заполненный чучелами.

– И что из этого правда? – спросил он.

– Все, – не задумываясь, ответила лютина и, направив свет лампы на дверь в конце коридора, добавила: – Сам проверь.

Вне всяких сомнений, за ней скрывался хартрум. Дарт надеялся отыскать следы того, кто уничтожал безлюдей и мог быть причастен к исчезновению Флори. И он должен был пойти туда, невзирая на ужас при мысли, что ждет за закрытой дверью.

Дарт понадеялся на уверенность детектива, решительность смельчака, рациональность изобретателя или безрассудство хмельного, но в голове было пусто, словно ее набили опилками.

Задержав дыхание, как при нырке, Дарт вошел в комнату. Там, за круглым столиком сидела она: в пожелтевшем от времени платье с кружевами, словно в ожидании, когда начнется чаепитие. За долгие годы чучело обветшало, обросло налетом времени и приобрело жуткий вид. Волосы превратились в паклю, стекло в запавших глазницах покрылось таким слоем пыли, что утратило цвет.

С улицы в комнату проникали серый вечерний свет и холодный воздух. Самого окна не было. Его вырвали вместе с рамой, и образовавшийся провал зиял как пустая глазница. Разрушения навевали мысли о вторжении грабителей, хотя Дом чучельника совсем не походил на сокровищницу, что могла бы их привлечь.

Тем не менее Дарт обратился к лютине с вопросом:

– Что‑нибудь пропало из вещей?

– Кажется, нет. Я всегда держала хартрум на замке. Чтобы она никуда не ушла.

Дарт сглотнул подступивший к горлу ком.

– Ты запирала… чучело?

– Ее зовут Кальма, вообще‑то. – В голосе прорезалась обида.

Дарт ничего не ответил, не желая выяснять, на самом ли деле хартрум заставлял чучело двигаться, или же это было больной фантазией самой лютины. Он предпочел довольствоваться рациональным объяснением. В конце концов, она могла слышать скрип ветхого дома, шуршание мышей, живущих под полом, или царапанье веток о стекла.

Дарт вернулся к двери, проверил замок. Не поврежден. Значит, злоумышленник не входил в дом, а орудовал снаружи. Все здесь было ветхим и хлипким; любой смог бы справиться с этой работой, вооружившись ломом или гвоздодером.

– Ты сдала ключ от хартрума?

Лютина кивнула и рассказала, как сюда приходил домограф, чтобы подтвердить гибель безлюдя, хотя она и без всяких проверок знала наверняка. Неизвестно, удалось ли Вальду обнаружить что‑то подозрительное. Спросить его Дарт уже не мог, как и добраться до заключения, чтобы изучить вопрос самостоятельно. Любая мелочь могла оказаться важной и навести на след, но шанс был безнадежно упущен.

От мыслей его отвлекла лютина – пятно света, метнувшееся к столу. Поставив лампу, она подхватила гребень, найденный среди заплесневелых чашек, и принялась расчесывать спутанные волосы чучела. Она делала это ласково и бережно, точно боялась причинить боль.