Он согласился на такие условия сделки и, расставшись с запонками, заполучил пуговицу с гравировкой цветка. Распространенный мотив, ничем не примечательный и ничего не говорящий о таинственной незнакомке, обманувшей наивную дуреху. Дарт решил, что с этим стоит обратиться к командиру Тодду, но к такой мелочи требовалось приложить что‑то более существенное, а потому он вернулся к расспросам.
– Помнишь ту госпожу? Как она выглядела?
– Черная, как вдова, – прошептала лютина.
– А лицо?
– Не было лица. У нее шляпка с черной занавеской.
«Вуалью», – мысленно исправил Дарт и попытался составить портрет. Образ выходил достаточно примечательным. Если она появлялась в других городах, где пострадали безлюди, или в Пьер-э-Метале, это могло стать новой зацепкой.
От навязчивых вопросов, грозящих раскрыть все ее проступки, лютина разволновалась, стала задыхаться, и Дарт вывел ее из дома. Паучьими пальцами она вцепилась в его запястье и не отпустила, даже когда они вышли на свежий воздух. Несколько минут она приходила в себя, а потом приступ поутих.
Визит в Дом чучельника выдался сложным для них обоих. Какое‑то время они брели в молчании, а потом, собравшись с мыслями, Дарт сказал:
– В Пьер-э-Метале есть частные безлюди. Ты можешь поехать со мной и получить там работу. Нормальную работу.
Лютина опасливо взглянула на него и разжала пальцы. Ее глаза внезапно наполнились ужасом, губы задрожали. Он даже не мог представить, что безобидное предложение вызовет у нее такую реакцию.
– Нельзя уходить с улицы. Нельзя уходить с мужчинами, – забормотала она, гневя себя за то, что ослушалась совета и доверилась незнакомцу, который едва не увез ее в чужой город.
– Я не причиню тебе зла, – попытался успокоить он. – Прости, если напугал… Я хочу помочь.
Лютина уже не слушала. Напуганная и растерянная, она бросилась прочь и исчезла, поглощенная улицей. Не желая пугать ее еще больше, Дарт не погнался за ней, а просто пошел той же дорогой, на те самые задворки, где встретил размалеванных девиц. Но там уже никого не было. Возможно, они нашли работу на вечер или попрятались от холода, перебравшись в местные забегаловки.
Дарт подождал немного, а потом направился в сторону вокзала, чтобы успеть на вечерний поезд.
По пути он думал о Доме чучельника и несчастной девушке, чье тело не погребли, как полагается, а набили соломой и заключили в четырех стенах. Думал о той таинственной незнакомке, которая, вне всяких сомнений, интересовалась безлюдем, а не поиском редких украшений, изготовленных руками таксидермиста.
«Позволь миру говорить с тобой», – утешала его Флори. Но если это и было тем, что ему пытались сказать, Дарт не желал слышать.
После неудавшегося побега Флори ждала, что Гаэль разозлится и запрет ее под замком. Она и впрямь переменилась, но перемены эти сделали ее заботливой сиделкой, которая промывала рану на ноге, наносила заживляющие мази и накладывала бинты. Ее старания не прошли даром. Через сутки пульсирующая боль унялась. Флори смогла встать с кровати и пройтись по комнате, пусть и прихрамывая. На следующий день, окрепнув, она твердо решила вернуться к работе. Гаэль не торопила, но и не пыталась остановить, застав ее, с трудом карабкающейся по лестнице. Кое‑как, цепляясь за перила, Флори преодолела рубеж и оказалась на чердаке.
За то время, что она здесь не появлялась, комната приобрела жутковатый облик. Вместо окна в стене зияла дыра, обрамленная кривыми гвоздями. Внутрь уже нанесло снега, он не таял и был похож на пепел, устилавший багровый пол. Корка запекшейся крови похрустывала под подошвами, как ледяной наст.
Вслед за ней пришла Гаэль, предложила помощь, видя, что Флори еще слишком слаба, чтобы справиться со всем в одиночку.
Первым делом они вправили в оконный проем новую раму со стеклом и заколотили щели досками, чтобы в дом не задувал ветер. После Гаэль наказала ей отдыхать, а сама занялась приготовлением клейстера для обоев, если так можно было назвать жалкое бумажное рванье, в которое их превратили. В прошлом они украшали богатый и опрятный дом, а теперь бесформенной кучей мусора лежали в углу. Флори пыталась вообразить того безлюдя, чей хартрум ограбили, содрав «кожу» с его стен, но вместо пышных интерьеров и архитектуры ей представлялось другое: его утробный, почти звериный рык, его агония и ужас перед гибелью. Звал ли он своего лютена или был одинок до последних мгновений жизни? Чем больше она раздумывала над этим, тем сильнее становилось ее собственное отчаяние – липкое и вязкое, как мучной клейстер, что Гаэль развела в медном тазу.
