— Ну, кто? — развожу руками. — Выходи за меня, Олечка. Никто даже близко не подойдет. И тявкнуть не посмеет. Как за каменной стеной будешь.
— Но вы же меня не любите, — лепечет чижик. — Без любви замуж нельзя, — заявляет глубокомысленно.
Скажите, пожалуйста, мой личный маленький философ.! Всему миру можно, а ей одной нельзя.
— А если вы потом влюбитесь? Вы со мной разведетесь, — продолжает рассуждать вслух Оливия, и я неожиданно ловлю себя на странной мысли.
Я не понял. Речь только обо мне? Я не люблю, я влюблюсь. А у самой Оливии сомнений нет?
Вон сидит рядом, губы облизывает от волнения.
Влюбилась в меня, что ли? Прикольный поворот. Выходит, я заслужил великую милость от боженьки.
И точно не упущу его подарок.
— Я — взрослый мужик, Оль. И никому ни разу жениться не предлагал. Даже твоей сестре. Только тебе одной. Поэтому лично от меня никаких поворотов налево не будет. Даже не сомневайся. А вот ты… Если я тебе не подхожу, прямо скажи. Отправлю тебя за границу учиться, никакая падл… никакой пастор то есть не доберется. Но брак надежнее. А то вернешься домой через десять лет, и этот хрен сутулый прискачет. Тут же никто гарантий не даст. А мое имя защитит. Фамилия тем более. Если нет, конечно, личной неприязни…
— Нет! Что вы! Вы самый лучший, — выпаливает девчонка и осекается.
Ой!
Прижимает руку к губам. Сейчас бы смять их поцелуем. Запустить язык в нежный ротик и оторваться по полной. Заставить девчонку стонать от желания.
Но нельзя. Пока нельзя. У нас похороны, бл. дь.
А то вывалимся из тачки всем на посмешище. Чижик с припухшими губами, а я с вздыбленной ширинкой.
То-то народишко повеселится.
— Значит, договорились. Подробности потом обговорим, — бурчу я и утыкаюсь носом в айфон. Благо там есть на что отреагировать. Сектанты гребаные. Банкир Лаймы. Всем не терпится сопроводить ее в последний путь и проехаться в Шанск.
Обговариваю Ефиму условия. Все-таки похороны закрытые. Требую содрать с каждого скан паспорта. И с удивлением наблюдаю, как народ соглашается.
Искоса поглядываю на Оливию.
Мой насупленный чижик печально смотрит в окно и наверняка корит себя за поспешность.
А тому ли я дала? Извечный вопрос хороших девочек.
Процессия въезжает в Шанск. Прямиком несется на кладбище, где уже подготовлено место в ВИП-квартале и выставлена охрана.
С Витькой, положим, я рассчитаюсь. Не первый год работаем. Тима — мой зять. Помог по-родственному. А вот как быть с товарищем Сарычевым, обеспечившим оцепление и полицейские кордоны на кладбище, ума не приложу.
Зато никто даже головы не поднимет и при ментах стрельбу в лучших гангстерских традициях не откроет.
А значит, есть шанс выйти с кладбища целыми и невредимыми. Хотя, если разобраться, мне-то что? Шкура у меня дубленая. И стреляли в меня, и ножом тыкали. Все равно я живучий, зараза.
А вот Оля… Девочка хрупкая. Она и выстрела испугается, и от простой дымовой шашки в обморок грохнется.
— От меня не отходи, — напоминаю на всякий случай.
Хотя сейчас ей и идти-то некуда. Друзья остались в городе, а пастор, падла, как бультерьер за лисий хвост прицепился.
— Хорошо, — печально кивает Оливия. Надевает темные очки, поправляет на голове черный платок. И всем своим видом напоминает мне вдову мафиози из голливудского блокбастера.
Чур меня, чур, — усмехаюсь криво.
Машинально проверяю пистолет в заплечной кобуре и выхожу из машины вместе с девчонкой.
Инстинктивно беру ее за руку. Подхожу к краю могилы. Обвожу взглядом собравшихся, а также стоящих по периметру бойцов. Ж.пой чувствую приближающийся армагедец. Слишком тихо на кладбище. Никто не перешептывается, не суетится. Люди стоят как болванчики и ждут. Тут нет любопытных. Только самые близкие. Да и те у меня под подозрением.
Пастор. Банкир. Кукла крашенная из «Жар-птицы». Сейчас я подозреваю каждого.
Черные мокасины ручной работы утопают в сыром грунте. Плевать. Сейчас на все плевать, кроме безопасности.
Воздух становится тягучим и наэлектризованным, как перед большой бедой.
Оглядываюсь по сторонам. Вроде все идет гладко. А меня колпашит как от электрошокера.
Четверо дюжих рабочих ставят рядом с могилой дубовый гроб.
Надо слова какие-то говорить. Прощание все-таки.
Откашливаюсь и, стараясь не смотреть на кислые рожи пастора и родаков Лаймы, рассказываю. О том, какой веселой и яркой она была. О ее шутках и приколах. И у самого глаза щиплет от слез. Потом что-то с надрывом читает подружка из клуба.
Громко сморкается банкир. И гроб опускают на длинных толстых канатах. Летят первые комья земли. Ребята накидывают холмик, который тут же покрывается цветами и венками.
— Идем. Пора, — веду Оливию к машине.
— Все кончено, — всхлипывает она.
«Все еще только начинается, девочка», — так и хочется сказать. Чуйка меня еще никогда не подводила. И машина бронированная. Должны уцелеть и до Морозовых доехать. А там дело техники. Никто не знает, в какой машине мы выедем со двора и каким путем поедем.
«Тут до Леркиного дома — минут пятнадцать ехать», — размышляю, помогая Оливии усесться в машину.