– Да. Но он исчез вместе с великой богиней. Кто‐то уже упоминал его при тебе? – удивленно уточняет Юнан.
– Угу. Может, даже ты. – Громадным усилием воли я выкидываю из головы образ здоровенного ягуара с мудрым, совершенно человеческим взглядом. – А коричневый цвет твоей накидки что означает?
– Твой отец был торговцем тканями?
– Нет, не был. А впрочем, кто его знает? Не я.
Юнан хмурится.
– Он мертв?
– Не знаю. Мама никогда о нем не рассказывала. А что?
– Ты швея?
– Холодно.
– Что, прости?
– Не угадал, Юнан. Но если тебе так будет легче, я изучала одежду. Кому как лучше одеться, чтобы подчеркнуть свою красоту. И что означают символы в образе. Ну что? Запихнул меня в свою иерархию? – ехидно добавляю я.
Юнан пожимает плечами.
– И ты не жила в гареме?
– Да нет у нас гаремов! – Я встаю. – Надо подобрать мне одежду вроде твоей, да? Поможешь?
Он вздыхает и качает головой.
– А про свою госпожу, которой ты подбирала одежду, чтобы она казалась красивой, расскажешь?
У меня в голове немедленно всплывает череда Золушек.
– Юнан, ты правда думаешь, что сможешь таким образом отвлечь меня от прогулки по городу? Удачи тебе. В общем, смотри, что я нашла, пока тебя ждала…
– Я бы посмотрел, Хилина… – царевич снова вздыхает.
– Это была фигура речи, извини. В общем, есть шерстяная серая юбка с бахромой.
– Нужна без бахромы, – тут же отвечает Юнан.
– Почему?
– Если бахрома не цветной нити, а серая, то она для блудниц.
М-да. Я откладываю юбку с запа́хом и думаю, что стиль бохо в этот мир еще не завезли.
– Хорошо. Есть еще коричневая шерстяная юбка с алой полосой на подоле. Сойдет?
– Тонкая полоса или широкая?
– Широкая.
– Это для вдовы. Не думаю, что ты сойдешь хотя бы за замужнюю, а для вдовы ты и вовсе слишком юна.
Ого, думаю я. Так и хочется спросить: а сам‐то с какой госпожой раньше работал, коллега?
– Почему не сойду? Может, мой муж скончался прямо на свадьбе! От большой ко мне любви.
Юнан улыбается, и я невольно тоже. А потом все же спрашиваю:
– Откуда ты столько знаешь про женские наряды? Ты же… ну…
– Слепой, – кивает он. – Я бывал в царском гареме, Хилина. Тебя это удивляет?
Ну да, если вспомнить, что совсем недавно ты называл себя ничтожеством и признавался в отсутствии опыта.
– Меня вообще гаремы удивляют. У меня дома не так. Ладно, что у нас еще? Есть… эм… лохмотья. Серые.
– Это для нищей.
– Ну да, конечно. А, вот, белое платье… ну, как у тебя, только складки изящнее. Белое, с алыми полосами, шерсть, без бахромы, украшено вышивкой с цветочным узором. И птицами. Накидка в тон. – Я замолкаю, задумчиво разглядывая платье. Потом, спохватившись, спрашиваю: – Что думаешь?
– Одежда дочери торговца… – Юнан задумчиво кивает. – Да, сгодится. Будем изображать брата и сестру. Наш отец не слишком зажиточен, значит, красть у нас нечего. Да, хороший выбор. Правда, твой наряд предполагает намек на поиск жениха… Но, быть может, оно и к лучшему. Теперь скажи мне, Хилина, как ты собираешься остаться неузнанной? Дочери торговца, которая ищет жениха, странно будет скрывать лицо.
Я иду мимо него в спальню, к рюкзаку.
– Я же говорила – краской. Дай мне немного времени, и, клянусь, меня мать родная не узнает. Между прочим, что с деньгами?
Юнан вытаскивает кожаный мешочек и показывает его содержимое: куски меди и пара серебряных колец.
– Здесь хватит, чтобы купить раба. Правда, не очень дорогого.
Я перебираю медь – она разная по весу, это даже мне понятно.
– Хилина, в чем дело?
Юнан убирает медь и серебро в кошелек и старательно прячет – наверняка в скрытом кармане своей накидки.
– Ни в чем. Просто у меня дома деньги выглядят иначе.
– Неужели? – подхватывает Юнан. Каждый раз, когда он так делает, у меня такое чувство, будто он пытается поймать меня на лжи. – И как же?
– Ну…
Некоторое время спустя я поднимаю карманное зеркало, смотрю на свое отражение, уже загримированное, и думаю, что не смогу объяснить здешнему царевичу, почему мы расплачиваемся бумагой. А есть же еще карточки. И крипта.
– Все, я готова. – Сложно не чувствовать гордость: я отлично гримируюсь. Жаль, Юнан не видит. Я нетерпеливо уточняю: – Как мы отсюда выберемся?
Юнан хмурится, но говорит лишь:
– Ты приказала жрицам не показываться у твоих покоев до вечера, как я просил?
– Да.
И никого это не удивило. Только пришедшая засвидетельствовать свое почтение Верховная напомнила: у нее в запасе полно мужчин для великой богини. Ну так, на случай, если слепой царевич не справится.
– Тогда слушай. Я пойду первым: слепец и юная дева, вместе выходящие из храма, наверняка объявят всему Уруку, что великая госпожа снова решила поиграть со смертными.
Поиграть – в смысле… Что там делала эта Шамирам? Дурачилась, изображая человека?
– А просто слепец не объявит?
Юнан хмыкает.
– Ты считаешь, я один такой в Уруке?
– Ну…
– У Рамины, твоей Верховной жрицы, года три назад была забава: наказывать особо провинившихся рабов ослеплением.
Я сглатываю. То‐то мне эта Верховная сразу не понравилась!
– З-зачем?
Юнан пожимает плечами.
– Наверное, с царем что‐то не поделила. Кого‐то из рабов она потом отсылала ему в дар, кого‐то оставляла. Полагаю, в назидание.
