Шаман склонился к лицу Риммы, хитро поблескивая черными угольками глаз. Что он здесь делает? Торганай улыбнулся, ударил в бубен и запел тунгусскую песню. Римма открыла глаза и расстегнула спальный мешок. Сон! Это был сон! Отупляющий нескончаемый звук еще отдавался в ушах. Она обхватила голову руками и вышла из палатки: нужно вскипятить воды для чая. Небо хмурилось. Римма накинула куртку и спрятала непослушные пряди волос под разноцветной косынкой.
– Русская красавица, – послышался голос за спиной.
Римма вздрогнула и обернулась. Юра, прищурившись, стоял возле палатки.
– Давай помогу, командуй! – весело предложил он.
– Ух, напугал, – вздохнула женщина, – я и так полночи не спала, все чудилось что-то!
– А я выспался на славу, полон сил, как говорится! Тебе хорошо в косынке.
«Дурачок, – подумала Римма, глядя на Юру, – ухаживать пытается. Я же его старше, да и у меня Колька… или так погулять? Нет, Шубин не такой…»
Вот уже поднялись Янис с Можайским. Герман Львович достал полевую карту и сверил маршрут. Быстро перекусив, исследователи собрались в дорогу. Юра распутал кое-как стреноженных лошадок. Бедных животных снова навьючили поклажей и погнали вниз по ручью, который втекал в шумящую реку. По камням ее не трудно было перейти вброд. Экспедиция оказалась на другом берегу. Резко подул холодный ветер. По небу растянулись рваные клочья серых облаков. Стал накрапывать мелкий дождик. Отряд продолжил путь, стараясь не отклониться от курса. Далеко за спиной журчала Куйдусун, мелколесье чередовалось с полянками, не отставал прилипчивый гнус. Лошади устали, и путники пошли пешими. Янис то и дело фотографировал суровую северную природу. Просвистела пищуха. Маленький зверек попал в фотообъектив терпеливого Яниса. Вечерело. Мошкара летала несметным роем. Исследователи остановились на ночлег на берегу маленького безымянного озерца. Ночью Римме снова чудился звон Торганаева бубна и его шуршащий шепот. Что он хотел сказать, может, пытался предостеречь? До Лабынкыра осталось километров восемь. Ночевка прошла спокойно, а к полудню путешественники добрались до озера. Вожделенная гладь, огромная и синяя, словно море, поблескивала среди невысоких сопок. Местами крутые берега заросли осокой, густой стланик покрывал землю под ногами. Одиноко стоял у поросшего склона заброшенный чум. Подле него висел таган для варки пищи, за юртой виднелся примитивный помост для жертвоприношений. При входе были воткнуты в землю длинные шесты с изображением орочонских идолов. Первым в покинутое жилище зашел Можайский. Он чиркнул спичками, пока Янис нащупал карманный фонарь. Внутри чума было довольно просторно, пол усеян пожелтевшими ветками лиственницы. Посередине темнел угольками потухший очаг.
– Что, ребятки, тут и остановимся, – огляделся Герман Львович, – тащите вещи в чум. Римма, займись очагом.
– Кто тут жил раньше? – Шубин поставил на пол железную коробочку с радиометром. – Как-то неуютно, вон какие в переднем углу чучела висят.
– Это онгоны – чучела птицы и соболя, – рассмотрев вещицы, сказал Янис, – в этом углу шаман занимался камланием.
– Наверно, черный шаман здесь жил, сын старика – конюха из Томтора. Недаром, мне этот Торганай во сне приходит, шепчет, шепчет что-то, – озадачено произнесла Римма.
– Колдует, верно, духов призывает, – сказал Янис. – Смотри, какой амулет висит – знак медведя.
Римма протянула руку и сняла затейливую вещицу с жерди. Она повесила оберег на шею и улыбнулась.
– Товарищи, мы же советские люди! Чушь, какая, все эти верования! – возмутился Можайский. – В самом деле, Римма, ты же коммунистка, забыла про опиум для народа?
Римма почувствовала прилив сил, какой-то необъяснимый дух противоречия поселился в ее сердце. Снимать оберег совсем не хотелось. После каждый занялся своим делом. Первый день стоянки на Лабынкыре подходил к концу. Римма так и уснула на сложенных в чуме шкурах, едва прикрывшись прихваченным с собой домашним пледом. Ее заботливо укрыл Юра, вглядываясь в безмятежное лицо. Утро выдалось солнечным и теплым. Но долго поспать исследователям не пришлось. В чум забежал Янис.
– Лошадь пропала, нет лошадки!
Можайский вскочил, продирая сонные глаза, и покосился на испуганного латыша. Янис подлетел к Шубину и расстегнул его спальный мешок. Юра нехотя сел и потянулся. Герман Львович выскочил из юрты. У коновязи медленно пережевывая ягель, мирно паслись два мерина. Белый конь, на котором ехала Римма, пропал.
– Вот тебе раз! – присвистнул Можайский. – Эй, Юра! Иди сюда!
Тот вышел, нацепив очки, и уставился на Германа Львовича. За ним, кутаясь в плед, появилась Римма.
– Юра, ты вчера привязывал коней? – сдвинув седоватые брови, поинтересовался Можайский. – Плохой ты конюх, белый мерин отвязался, где искать теперь?
– Да, но я крепко привязал!
Римма подошла к сэргэ поближе:
– Ребята, Герман Львович, здесь же веревка осталась! Она отгрызена или оторвана, только кто мог такое сделать?
Можайский повертел в руках обрывок и уперся руками в бока. Юра наивно заморгал синими глазами и промолчал. Янис похлопал его по плечу: