Они стояли молча, словно любое движение нарушило бы границу допустимого. Милена с трудом сделала шаг вперёд, сопротивляясь липкой густоте пространства. Свет потолочной лампы дрожал, будто реальность вот—вот треснет по швам.
Взгляд её упал на тумбочку рядом с креслом. На ней лежала смятая белая салфетка с маленьким, почти незаметным пятнышком, тёмным и тревожным – то ли кровью, то ли лекарством. Пятно казалось живым, словно реагировало на их присутствие.
Милена осторожно посмотрела на левую руку Родиона Михайловича. На внутренней стороне предплечья, чуть выше вены, краснела точка – точный и аккуратный след от укола. Кожа вокруг слегка воспалена, будто тело отвергало вещество, нарушившее привычный ход вещей.
Она отшатнулась, задев ножку кресла, и вздрогнула от скрипа, прозвучавшего, словно выстрел. Стас отпрянул и прижал ладонь к губам. В этот момент Милена ясно поняла: это была не смерть, а вмешательство – холодное, точное и беспощадное. Родион Михайлович умер не сам. Его убили. Это понимание пришло не от догадок и не от осмотра, а от взгляда, застывшего в ужасе, и этой маленькой красной точки, ставшей доказательством чужой воли.
Звонок Милены Робертовны в дежурную часть районного управления был коротким и сухим, словно хруст хлебной корки. Она говорила быстро и без эмоций, голосом, уже смирившимся с неизбежностью ответа. Через несколько минут вызов передали оперативной группе, а затем и Анненкову. Вскоре у дома остановились две чёрные машины: одна с бригадой скорой помощи, другая – с оперативниками. Без мигалок и лишней суеты, как всегда бывает, когда остаётся только констатировать случившееся. У подъезда скрипнула решётка, захлопнулась калитка, и по влажному гравию ступили первые сотрудники в форме.
Они вошли молча, с лицами, сведёнными к бесцветной вежливости. Старший врач коротко кивнул экономке, бегло осмотрел комнату и аккуратно опустил портфель к ногам. Двое санитаров в белых халатах спокойно приблизились к креслу, обменялись взглядами; один из них тихо хмыкнул. Рядом остановился патологоанатом – сутулый, с вытянутым лицом и длинными пальцами пианиста, которые сейчас почти ласково коснулись предплечья покойного.
Анненков появился почти сразу вслед за ними. Он не спешил входить, замер у порога, словно вслушиваясь в тишину и пытаясь уловить последние отголоски произошедшего. Взгляд его бегло скользнул по комнате – по лицам, по полу, по креслу, по салфетке, замечая всё, но ни на чём не задерживаясь.
– Что у нас? – тихо спросил он, не сводя глаз с тела.
– Внешне – остановка сердца, – не поднимая головы, ответил врач. – Признаков насилия нет. Температура тела соответствует времени смерти: прошлой ночью, не раньше десяти вечера.
Анненков кивнул, тихо шагнул вглубь комнаты, остановился у окна и провёл пальцем по стеклу. Стекло было покрыто инеем. На подоконнике он заметил сдвинутую пыль, будто недавно кто—то опирался сюда ладонью.
– Окна не тронуты, – произнёс он скорее для себя, чем для присутствующих.
Затем он подошёл к креслу и, присев на корточки, стал внимательно рассматривать тело, словно изучая чужую биографию с последней страницы. Глаза Родиона Михайловича были широко открыты, отражая непостижимую смесь ужаса и удивления – запоздалое осознание того, что изменить уже невозможно. Анненков не пытался подобрать точных слов; он знал, что любые слова будут обманом.
– Вот это, – он указал на маленькую точку на руке, – зафиксируйте крупным планом. Вскрытие сегодня же.
– Вы уверены? – осторожно уточнил врач. – Это же…
– Да. Сегодня и немедленно, – ровно повторил Анненков.
В комнате будто похолодало, словно распахнули дверь в иное, более строгое пространство.
Следователь выпрямился и подошёл к тумбочке. Осторожно поднял салфетку, поднёс ближе, вдыхая запах. Он не был резким, но имел металлический оттенок с примесью сырой ваты. Анненков аккуратно вернул салфетку на место.
– Всё зафиксировать, – повторил он. – Каждую мелочь: положение лампы, направление стола, запахи. Кто вошёл первым, кто последним. Даже тени от занавесок – и их тоже.
Оперативник быстро шагнул вперёд и достал блокнот. Милена Робертовна, стоявшая рядом, выглядела бледной и неподвижной, словно фарфоровая статуэтка. Стас опустил глаза, будто стыдясь своего присутствия здесь.
– Вы говорили, он был нездоров, – обратился Анненков к экономке.
– Да, – хрипло ответила она. – Сердце слабое. Ему ежедневно делали укол специального препарата. Медсестра приезжала.
– Вчера была?
– Нет. Не приехала. Никто не предупредил…
Он молча и внимательно смотрел на неё, и женщина, сжав руки, отвела взгляд.
– Мы вызовем её, – сказал следователь. – Пусть расскажет всё – от начала до конца.
Он вновь повернулся к телу, к салфетке, к пятну и креслу, словно перечитывал текст, в котором искал ключевые слова.
– Но и без неё всё ясно, – добавил он. – Кто—то прекрасно знал распорядок, точно выбрал момент и спокойно вошёл – так же спокойно и вышел.