– Не буду мучить вас формальностями, – произнёс он ровно. – Мне нужно понять, что здесь происходило последние дни. Особенно с ним.
Милена молча кивнула. Её лицо оставалось неподвижным, но в глазах мелькнула дрожь, хрупкая и неуловимая.
– У Родиона Михайловича были проблемы с сердцем, – она запнулась, будто испугавшись прошедшего времени. – Нерегулярный ритм, отёки. Он редко жаловался, но я видела, что ему хуже.
– Кто его лечил?
– Медсестра. Приезжала каждый вечер, всегда одна и та же. Лариса, лет сорок с небольшим. Спокойная, надёжная, вопросов не задавала. Делала укол, оставляла инструкции и уходила.
– Кто её рекомендовал?
– Профессор, Вениамин Степанович. Сказал, что она из частной клиники, где он преподавал. Я больше не спрашивала – нам не положено.
Анненков чуть наклонился вперёд и спросил с преднамеренной осторожностью:
– А вчера?
– Вчера она не пришла, – быстро ответила Милена Робертовна. – Я ждала, думала – пробки, задержалась. Потом решила, что профессор отменил визит. Но никто не предупредил – ни она, ни он.
– Вы пытались связаться?
– У меня не было её телефона.
Она замолчала. Взгляд на мгновение стал тусклым, и в этой пустоте читалось всё: усталость, сомнение, страх сделать неверный шаг и сожаление о вопросах, которые она могла задать, но не задала.
– Я не привыкла вмешиваться, – медленно произнесла она. – Родион Михайлович не любил опеки и легко раздражался, если кто—то переходил границы.
– Вчера он жаловался? Вы его видели?
– Утром, мельком. Он почти не говорил, сказал только, что не в духе, попросил не беспокоить и заперся у себя. Я занесла ему еду. Из комнаты он не выходил до самого вечера, свет горел под дверью. Около одиннадцати я легла, решив, что укол он сделал сам – иногда так бывало, если медсестра задерживалась…
Последние слова прозвучали неуверенно, словно она оправдывалась за то, чего не могла знать наверняка.
Анненков встал, подошёл к столу, взял ручку и задумчиво постучал ею по ладони. В этот момент в дверях появился оперативник.
– Найдите эту Ларису, – не оборачиваясь, бросил Анненков. – Немедленно. Кто бы она ни была, где бы ни скрывалась. Фамилия, адрес, работа – всё.
Он взглянул на Милену иначе – уже не как на служащую, а как на человека, оказавшегося на пороге опасной тайны.
– Я распоряжусь, чтобы вас временно не беспокоили. Но если что—то вспомните – звук, имя, жест, любую странность – сообщите мне. Не профессору. И не кому—то ещё. Только мне.
Милена молча кивнула и встала. Её руки слегка дрожали – не от страха, а от осознания, что простая вещь вроде вечернего укола может оказаться началом чего—то гораздо большего.
Медсестру привезли ближе к ночи, когда в особняке горели лишь дежурные лампы, а воздух казался особенно густым, напитанным тревогой и запахом старого дерева. Она вошла в кабинет неуверенно, сутулясь, взгляд её нервно блуждал, словно ища место, чтобы стать незаметной.
На вид ей было около сорока пяти, худощавая, в тёмно—серой куртке, перекинутой через руку, и старомодной сумкой через плечо. Волосы были собраны небрежно, лицо бледное, почти бесцветное. В ней не ощущалось внутренней силы, скорее привычка подчиняться. Она щурилась от света, теребя пальцами край сумки.
Анненков поднялся из—за стола, но не приблизился сразу. Он медленно обошёл кабинет, словно проверяя изменения в знакомом пространстве. Лариса застыла в нерешительности, похожая на школьницу, вызванную к директору и виноватую заранее.
– Лариса Гавриловна, – произнёс он, остановившись у буфета и повернувшись к ней. – Вы ухаживали за Родионом Михайловичем Рикошетниковым?
– Да, – голос её был тихим, дрожащим, явно не привыкшим звучать на публике. – Почти год, каждый вечер…
– Уколы? Поддерживающая терапия?
Она кивнула, сложив руки на животе, пальцы её побелели от напряжения.
– Каждый вечер? – уточнил Анненков. – Без исключений?
– Почти всегда. Он был очень аккуратен, внимательно следил за временем и дозировкой.
– А вчера?
Медсестра вздрогнула. Анненков сделал шаг навстречу, не повышая голоса.
– Вчера вы не пришли, – повторил он. – Почему?
Лариса опустила взгляд.
– Мне позвонили.
– Кто?
– Мужчина. Голос спокойный, сказал, что сотрудник профессора, сообщил, что приходить не нужно.
– С какого номера звонили?
– Я не знаю, номер не сохранился, я… не подумала. Префикс был необычный, цифры длинные, не российские, кажется…
– И вы поверили?
Она быстро взглянула на него. В её глазах не было вызова – только страх и привычное подчинение.
– Почему не поверить? – прошептала она. – Я не первая. Такие отмены случались.
– Кто вам это говорил?
– Сам Родион Михайлович. Несколько раз.
Анненков подошёл к столу и сел, устремив на неё прямой, безмолвный взгляд. Лариса ощутила его, как свет прожектора. Она хотела ещё что—то сказать, но слова вязли, словно язык перестал слушаться памяти.
– Этот голос… Он вам не показался знакомым? Манера, интонации?
– Нет… то есть… не уверена. Похож на лаборанта, которого я однажды слышала в холле, или на сотрудника из регистратуры, когда пришла туда впервые… – она замялась, – точно сказать не могу.