Он ещё раз оглядел комнату. Всё было на своих местах. Именно это и настораживало – полное отсутствие следов вмешательства и беспорядка. Смерть проникла сюда тихо и буднично, как старая знакомая: без стука, без лишних слов.
Следователь прошёл к окну, приподнял край ковра, заглянул под него. Ни нитки, ни соринки. Подойдя к креслу, осмотрел карманы халата Родиона Михайловича. Очки, носовой платок, ключи от кабинета, мелочь.
– Всё отдельно. Записать, сфотографировать, упаковать.
Он говорил сухо, с уверенной точностью человека, знающего своё дело.
Лампа под потолком на мгновение замигала. Все подняли головы, но никто ничего не сказал. Свет восстановился, и комната вновь застыла – вместе с покойником, живыми людьми и воздухом, наполненным не жизнью, а памятью.
Иван совершил последний круг по комнате и вышел в коридор. За ним молча последовали два врача. Один приоткрыл чёрный мешок, другой надел перчатки. Тело Родиона Михайловича готовилось к последнему путешествию – в холодильник, под скальпель, в отчёт, где главное так и не будет написано.
Но Анненков знал: главное уже сказано. Не словами – взглядом, пятном, точкой на коже. Кто—то так умело впустил смерть в этот дом, что он её даже не заметил.
Вскрытие началось ближе к вечеру того же дня. Над моргом сгущались сумерки, тусклый свет ламп едва освещал помещение, наполненное физическим и внутренним холодом. Воздух пропитался формалином, стерильностью перчаток и металлическим оттенком вскрытой тайны, пока не готовой быть раскрытой.
Анненков стоял за стеклом, в халате, сцепив руки за спиной. Он смотрел неотрывно на тело, лежащее на столе. В лаборатории царила беззвучность, превращая происходящее в немой спектакль. Патологоанатом, сутулый человек с пальцами пианиста, методично разрезал плоть, обнажал внутренности, комментируя процесс вполголоса на диктофон.
Поначалу – ничего неожиданного. Увеличенное сердце, хрупкие сосуды, вялые лёгкие с признаками хронической недостаточности. Но истина, думал Анненков, лежала не в органах, а в пространстве между жизнью и смертью.
– Посмотрите сюда, – тихо произнёс врач, и в его голосе впервые прозвучало оживление.
Ассистент приблизил лампу. На экране обозначился след от инъекции с характерной воронкой и воспалёнными краями.
– Внутривенная инъекция, – заключил патологоанатом, – сделанная незадолго до смерти. Препарат подействовал быстро, попав напрямую в кровь.
– Последствия? – голос Анненкова звучал ровно и спокойно.
– Паралич сердечной мышцы. Смерть почти мгновенная. Без агонии, без шума. Как будто кто—то просто выключил сердце.
Анненков кивнул. Доктор отложил скальпель, снял перчатки, протёр лоб, словно сбрасывая напряжение. Следователь подошёл к стеклу так близко, что его отражение легло поверх мёртвого тела.
– Вещество нашли? – спросил он, не сводя глаз с белого пятна на сердце.
– Уже отправлено в лабораторию. Но предварительно – вещество специфическое, не из стандартного арсенала. В свободном доступе такого нет, разве что в закрытых лабораториях, возможно, военных.
Ассистент показал капсулу с бледно—голубой жидкостью, которая едва заметно пульсировала, словно живая.
– Его убили, – тихо проговорил врач, подводя черту.
Слова эти прозвучали не как сенсация, а как констатация факта, от которого нельзя было укрыться.
Анненков развернулся и вышел из помещения, его шаги гулко раздавались в коридоре. Свет под потолком мигал, воздух казался пересушенным. Он медленно шёл к выходу, не торопясь – спешить было некуда, всё важное уже случилось. Остальное – путь от точки к точке.
У выхода он на секунду задержался и повернулся к дежурному:
– Все материалы мне, копию прокурору. Пусть расписываются за каждый миллилитр.
Дежурный молча кивнул. Анненков шагнул в ночь. Небо было тёмным, не давая ответов. У крыльца ждала машина, двигатель работал ровно, фары были погашены.
Сев на заднее сиденье, он закрыл дверь и прижался лбом к холодному стеклу. Теперь было очевидно: Родион Михайлович умер не сам – его убили. Не из мести и не от страха, а спланированно, аккуратно и без эмоций, словно устраняя риск.
Убийца прекрасно знал действие препарата – дозировку, способ введения и точный момент. Он вошёл и вышел незаметно, как тень. Анненков закрыл глаза. Теперь это не просто дело – это вызов.
Особняк снова подтвердил свою сущность. Он не просто хранил тайны – он их создавал, питал и теперь защищал. Кому—то здесь очень хотелось, чтобы Родион Михайлович ничего не успел сказать.
На следующий день Анненков вернулся в особняк, когда вечер уже растекался по коридорам, смешиваясь с тенями. Дом казался тише обычного, словно наблюдал, собирая звуки и взгляды в складки старых стен. В прихожей его ждала Милена Робертовна. Она стояла прямо, напряжённо сцепив руки – жест человека, который ожидает разговор, но не готов к нему.
Они прошли в кабинет. Следователь сел не за стол, а в кресло у окна, как обычно садился Родион Михайлович, и жестом предложил ей присесть. Милена заняла стул с деревянной спинкой, сев на краешек, словно признавая своё место в истории – свидетеля или того, кто промолчал вовремя.