Анненков отметил про себя: она не лгала, но и не говорила правды. Просто ей было удобнее не знать наверняка.
– Понимаете ли вы, – произнёс он медленно, – что ваш вчерашний визит мог бы всё изменить?
Лариса кивнула медленно и растерянно. Иван даже отвёл взгляд.
– Вы свободны, – сказал он после паузы. – Но вас найдут, если будет нужно. Телефон держите включённым и никуда не уезжайте.
Она развернулась и вышла из кабинета, осторожно ступая, словно любое движение могло стать ошибкой.
Анненков остался один. За окном шумела редкая машина, в воздухе висела плотная, настороженная тишина – будто кто—то за пределами комнаты внимательно прислушивался к каждому слову.
На следующее утро в особняке стало холоднее – не от погоды, а от сгущающейся в коридорах и проёмах дверей тишины, от призрачных отголосков шагов. Расследование словно двигалось по кругу: каждый новый шаг не прояснял картину, а запутывал её.
Иван сидел в своём временном кабинете, держа кружку остывшего чая и глядя на монитор ноутбука, где мелькали отчёты о телефонных соединениях. Рядом стоял оперативник с короткой стрижкой и напряжённым выражением лица, всю ночь пытавшийся пробить подозрительный номер.
– Говорите, – не поднимая взгляда, произнёс Анненков.
Опер поднял планшет с отчётом.
– Звонок был сделан через IP—телефонию, анонимный шлюз зарегистрирован в Нидерландах, доступ через VPN, прокси—цепочки. Виртуальный номер арендован на сутки без идентификации. Следов нет, логи удалены спустя пять минут после завершения звонка.
Анненков откинулся на стуле, не удивляясь – он ожидал такого ответа. Всё вокруг смерти Родиона Михайловича указывало на профессионала – осторожного, подготовленного и не оставляющего следов.
– Номер связан с институтом?
Опер покачал головой.
– Нет. Совпадений с базой номеров института или корпоративными устройствами не обнаружено. Пустота.
Это слово повисло в воздухе, как диагноз, как конечный пункт пути. Телефонный звонок, способный стать зацепкой, превратился в тупик, стирая надежду на простой выход.
Анненков поставил кружку на подоконник. Из окна он видел, как ветер гоняет по саду остатки снега и сухие травинки. Снаружи мир казался простым, почти мирным. Но здесь, внутри дома, всё было иначе.
– Это работа профессионала, – проговорил он, скорее для себя. – Не просто убийцы, а того, кто умеет проводить зачистки. И знает, как их делать.
Оперативник молчал. Он не стал продолжать отчёт – дополнительные технические детали лишь усилили бы чувство безнадёжности.
– Пусть будет в досье отдельным файлом, – добавил Анненков. – Мы ещё вернёмся к этому.
Опер молча кивнул и тихо прикрыл за собой дверь.
В кабинете установилась напряжённая тишина. Анненков на фотографии: Родион в кресле, смятая салфетка, схема комнат, схема маршрута Ларисы, и теперь – этот единственный мёртвый звонок.
Он медленно прошёл вдоль стены, каждый шаг отдавался глухим эхом в груди. Убийца не просто устранил свидетеля – он оборвал связи, стёр пути и лишил расследование структуры. Никаких зацепок, мотивов, эмоций. Всё исполнено «по методичке»: чисто, аккуратно, без лишних движений. Именно в этом и была главная опасность – полная бесстрастность.
Анненков чувствовал, что находится внутри чего—то более серьёзного, чем убийство пожилого человека с больным сердцем. Это была сложная и продуманная конструкция, у которой он пока видел лишь одну грань. Остальное скрывалось где—то в институте, в прошлом или в тех, кто ещё жив.
Он подошёл к окну и прислонился лбом к холодному стеклу. На улице снова усиливался ветер, но внутри всё оставалось неподвижным. Ни звонков, ни намёков на движение, ни следов – только густая, напряжённая тишина и ощущение, что кто—то незримо наблюдает.
Охрану усилили сразу после известий о звонке с поддельного номера. У ворот выставили двух постовых, изменили маршруты обходов, камеры наблюдения теперь фиксировали каждый шаг, каждую деталь. Прислуга говорила шёпотом, опасаясь, что любое слово станет уликой. Особняк, и без того холодный, превратился в крепость с пустыми окнами и коридорами, наполненными подозрительностью.
Анненков сидел в малой гостиной, превращённой в кабинет. Оперативник фиксировал показания, ассистент готовил расшифровки. Страницы документов перелистывались медленно, методично, каждое слово превращалось в элемент расследования.
Первым вызвали профессора Вениамина Степановича. Он вошёл с привычной ровностью и некоторой жёсткостью в движениях, выдававшей внутреннюю неуверенность. Пиджак сидел идеально, галстук был аккуратно завязан, но пальцы периодически прятались в ладони, словно от холода.
Анненков поднялся не из уважения, а чтобы взглянуть на профессора иначе – как на участника событий. Вениамин сел аккуратно, словно в театре – сдержанно и тщательно контролируя себя.
– Профессор, вам было известно, что Родион Михайлович ежедневно получал строго обязательную терапию? – спокойно начал следователь.