Анненков, сидя за небольшим рабочим столом, утомлённо щёлкал мышкой, просматривая видеозаписи институтских экспериментов. Он занимался этим уже несколько часов подряд. Боль в висках стала привычной, смешиваясь с нарастающим чувством беспокойства после каждого нового кадра. Он не знал точно, что ищет, но был уверен, что именно в этих архивных записях таится ключ, способный изменить всё расследование.
Запустив очередной файл, Иван приблизился к экрану. На сероватом отсвете снова мелькнула знакомая комната: нейтральные стены, одинокое кресло посередине и полная пустота вокруг. В кресле неподвижно сидела женщина. Анненков чуть подался вперёд, сердце болезненно сжалось. Он сразу узнал Софью – недавно погибшую и ставшую первой загадкой этого дела.
На экране она оставалась абсолютно спокойной и неподвижной, взгляд был устремлён перед собой, словно она смотрела на что—то невидимое. Это зрелище немного пугало своей естественностью – трудно было поверить, что перед ним обычная запись.
Из—за кадра прозвучал ровный, безразличный голос, казавшийся давно привычным к происходящему:
– Готовность. Начинаем.
Софья не шелохнулась, пока голос вновь не произнёс коротко и отчётливо:
– Василёк.
Что—то изменилось в её глазах: прежняя пустота сменилась стеклянным, отрешённым выражением, словно её сознание покинуло тело. Она медленно приоткрыла губы и начала монотонно произносить бессвязные слова:
– Дерево… стол… дорога… мост…
Анненков напряжённо вслушивался, пытаясь обнаружить хоть какой—то скрытый смысл, но тщетно. Софья методично повторяла обрывочные фразы, словно её сознание раскололось на бессвязные осколки.
Запись продолжалась однообразно и монотонно, пока вдруг, неожиданно, девушка не замолчала. Пауза растянулась слишком долго, и Анненков уже потянулся проверить, не завис ли файл. В этот момент женщина медленно поднялась. Камера дрогнула, пытаясь сфокусироваться, и на экране возникло её лицо – крупно, совсем близко, словно она подошла к объективу вплотную. Губы едва шевельнулись, но слова прозвучали чётко, словно прошептаны были прямо у него в голове:
– Иван Сергеевич… Я же просила вас остановить расследование.
У Анненкова перехватило дыхание. Сердце застыло, а взгляд приклеился к экрану. Софья смотрела прямо на него – спокойно и укоризненно. Это не была обычная запись. Она знала, кто он, знала, что он здесь и наблюдает за ней. Это было прямое обращение к нему.
Он резко отодвинулся назад, и стул тихо скрипнул, проскользнув по полу. Прежде чем Анненков успел осознать происходящее, экран мигнул – и Софья снова оказалась в кресле, неподвижная, словно и не двигалась вовсе.
Иван встряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения, и увидел, что запись вернулась к обычному ходу. Софья всё так же сидела в кресле и монотонно произносила бессмысленные слова.
Дрожащими руками он перемотал файл назад и снова запустил его, ожидая повторения пугающей сцены. Но ничего не произошло. Девушка больше не вставала и не подходила к камере, не говорила с ним. Она просто продолжала бессмысленно повторять слова, застывшая в кресле.
На мгновение Анненков прикрыл глаза и глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки. Что это было – галлюцинация, переутомление или нечто большее? Он всегда доверял собственному разуму, но теперь вынужден был признать: увиденное и услышанное было абсолютно реальным. Он чётко помнил каждое слово, каждый жест Софьи и это пугающее обращение к нему по имени…
Чувствуя, как по спине прошёл холодок, Анненков заставил себя снова взглянуть на монитор. Запись шла без изменений: Софья спокойно и неподвижно сидела перед камерой, словно обычная испытуемая, не подозревающая ни о нём, ни о своей скорой смерти.
Он медленно откинулся в кресле, пытаясь привести мысли в порядок. В голове кружились вопросы без ответов. Как такое возможно? Снова и снова он перебирал варианты, но логическое объяснение не приходило.
Иван долго сидел неподвижно, прислушиваясь к негромкому гулу монитора и собственному дыханию. Он хотел убедить себя, что увиденное – следствие переутомления, стресса или банальное наваждение. Однако ощущение, что он коснулся чего—то странного и пугающего, не покидало его. Теперь он сомневался во всём, что происходило вокруг.
Поднявшись со стула, Анненков прошёлся по комнате, пытаясь успокоить дрожь в руках. Всё вокруг оставалось прежним: серые полки, аккуратно сложенные диски, тусклый свет лампы. Ничего необычного, что могло бы объяснить случившееся.
Он снова взглянул на экран, но там по—прежнему была обычная запись. Софья сидела в прежней позе, и ничего не происходило. Однако он уже осознавал, что пересёк черту, после которой невозможно вернуться к прежнему восприятию реальности. Он больше не мог притворяться, что ничего не видел.
Анненков начал подозревать, что разгадка всех событий куда страшнее и глубже, чем он предполагал. Возможно, дело не только в экспериментах, но и в чём—то ином – необъяснимом, выходящем за пределы обычной логики.