Снова поднявшись, он прошёл по кабинету, чувствуя под ногами непривычную, почти чужую поверхность. Потрескивание исчезло, но запах лаванды всё ещё цеплялся за воздух, напоминая о недавнем визите – реальном или нет, уже неважно.
Он взглянул на часы: стрелки давно перевалили за полночь. Сон казался побегом от слишком зыбкой реальности, и он не мог себе этого позволить. Сейчас он должен был держаться за каждую реальную деталь, как бы хрупка она ни была.
Анненков сел за стол, взял карандаш и медленно вывел на чистом листе бумаги несколько слов, тщательно, с напряжением человека, понимающего важность написанного:
«Появление Софьи. Запах лаванды. Потрескивание. Камеры – ничего. Что дальше?»
Закончив, он долго смотрел на эти строки, словно ответ мог проступить сам собой. Но бумага молчала: слова оставались словами, вопросы – вопросами.
Он отложил карандаш и глубоко вздохнул, стараясь подавить тревогу, проникшую слишком глубоко. Обратного пути уже не было – только вперёд, к той правде, о которой говорила Софья. К той самой правде, опаснее любого безумия.
От этого осознания стало жутко. Почти так же, как от запаха лавандового крема, не исчезавшего из кабинета, или потрескивания в воздухе, или от тишины, ставшей чем—то большим, чем просто отсутствием звуков.
Сиротин вошёл без стука – тихо, почти незаметно, закрывая за собой дверь так осторожно, словно боялся нарушить невидимую грань между кабинетом и внешним миром. В его глазах не было усталости, лишь привычная собранность, за которую Иван всегда ценил напарника.
– Ну и видок у тебя, Иван, – негромко, без удивления произнёс Сиротин, бросая старый портфель на стул напротив и усаживаясь с таким видом, будто они расстались несколько минут назад, а не полдня. – Ты вообще домой—то ходил? Или уже решил здесь поселиться?
Анненков улыбнулся натянуто и коротко, не сумев скрыть тревогу во взгляде. Немного помолчав, тихо проговорил:
– Знаешь, Рома, этой ночью произошло нечто такое, что я даже не знаю, как тебе объяснить. Уже несколько часов пытаюсь подобрать нужные слова, чтобы это не звучало бредом усталого человека.
Сиротин внимательно посмотрел на Ивана, в его глазах мелькнуло лёгкое недоумение, но настороженности не появилось. Он слишком хорошо знал напарника, чтобы сомневаться в его словах:
– Рассказывай, Иван. Вместе разберёмся, где реальность, а где твои ночные кошмары. Ты же знаешь, со мной не нужно оговорок. Что случилось?
Анненков коротко провёл ладонью по лицу, собираясь с мыслями, и медленно начал:
– Сегодня ночью, здесь, в кабинете, появилась Софья Волкова. Не спрашивай ничего, я не сошёл с ума и прекрасно помню, что Софья давно мертва. Помню, как мы осматривали её тело, похороны помню. Но сегодня она была здесь, прямо передо мной. Не сон, не фантазия – абсолютно реальная. Говорила со мной, смотрела прямо в глаза и сказала, что нам пора остановиться. Мы, мол, слишком глубоко залезли и дальше идти нельзя.
Сиротин прищурился, но голос его остался ровным, почти подчёркнуто спокойным:
– Ты сам понимаешь, как это звучит, Иван? Не хочу ставить под сомнение твоё состояние, но согласись – это за гранью. Ты камеры проверял? Уверен, что это был не странный сон или галлюцинация от усталости?
Анненков повернул монитор компьютера, на котором застыло изображение с камеры наблюдения:
– Смотри сам. Пусто. Как раз в те минуты, когда она была здесь, камеры ничего не зафиксировали. Но я видел её, слышал её голос и до сих пор ощущаю этот запах лавандового крема. Она была здесь, Рома, и это факт, от которого я не могу просто отмахнуться.
Сиротин медленно поднял взгляд от экрана и несколько секунд внимательно изучал лицо Ивана, будто пытаясь увидеть в нём хоть тень сомнения. Потом задумчиво сказал:
– Хорошо, Иван. Допустим, Софья действительно была здесь, и камеры почему—то не сработали – хотя это само по себе уже странно. Но зачем ей возвращаться и просить нас прекратить расследование? Может, это чей—то спектакль, провокация, чтобы сбить нас с пути?
Анненков покачал головой, глядя перед собой:
– Нет, Рома, обычную провокацию я бы сразу распознал. В её появлении было всё настоящее – и голос, и интонации. И главное – никакой угрозы. Только спокойное предупреждение, будто она сама была заинтересована, чтобы мы остановились. И я никак не могу избавиться от мысли, что это её собственное решение. Словно кто—то попросил её прийти и предупредить меня.
Сиротин сложил руки на груди и, помолчав, задумчиво произнёс:
– Знаешь, Вань, я привык тебе доверять. Если говоришь, что она была здесь, значит, так и есть. Но тогда наше дело куда серьёзнее, чем мы думали. Кто мог заставить покойную Софью прийти к тебе? И почему это было настолько важно, чтобы нарушить все границы разумного?
Анненков вздохнул с облегчением, словно давно ждал этих слов: