– Те слова, сказанные тогда со сцены, поначалу все приняли за мистику или сбой сознания. Кто—то подумал, что это была метафора, кто—то – сорванный приступом тост. Но теперь…
Он посмотрел на присутствующих. Несколько человек едва заметно кивнули – не соглашаясь, а признавая: теперь всё звучало иначе.
– Теперь ясно, – продолжил он, – это не была шифровка, двусмысленность или игра смыслов. Софья прямо и однозначно пыталась назвать виновного, насколько смогла, в последние секунды жизни.
Он снова взглянул на обвиняемого.
– Простая предсмертная правда, сказанная голосом, прорвавшимся сквозь морок.
Павла выводили из зала молча и без команд. Он шёл с опущенной головой, не оглядывался и не ускорял шаг. Руки, скованные наручниками, казалось, уже ничего не значили: он не сопротивлялся, не искал взглядом ни лиц, ни выхода, словно двигался не по коридору, а по тоннелю, в конце которого не свет, а новая форма тьмы.
Шаги гулко разносились по бетонному коридору. Каждый звук становился отдельной точкой в перечне не движений, а падений. Павел не сопротивлялся. Всё его тело – от повисших плеч до дрожащих пальцев – говорило, что ломать уже было нечего; оно было сломано ещё до приказа.
Оперативники сопровождали его с двух сторон. Один – высокий, массивный, с закрытым лицом – шёл впереди, будто расчищая путь. Второй, собранный и молчаливый, двигался сбоку, контролируя пространство и избегая лишних прикосновений. Все в зале понимали: любое касание было бы лишним, как комментарий после похорон.
У выхода Павел вдруг остановился. Никто его не подгонял. Он не оглядывался, не пытался заговорить, а просто застыл, словно понял, что за этой чертой заканчивается не следствие и допрос, а его прежняя жизнь. Будто, сделав следующий шаг, он покинет не институт, а последнюю возможность быть собой. Спустя секунду Павел вновь двинулся вперёд, исчезнув за дверью в тускло освещённом, неподвижном коридоре.
Анненков остался на месте, не сделав ни шага вслед и не переводя взгляд на коллег. Он смотрел в пространство за тенью Павла, которая оставила после себя тяжёлое и невыносимое ощущение. Лицо Анненкова сохраняло внешнее спокойствие, но подбородок напрягся, а на лбу проступила лёгкая складка – как у человека, полные слов, которые не должны быть сказаны. Он понимал: случившееся не было завершением, это была фиксация окончательной точки, когда преступление перестало быть предположением и стало фактом.
Полицейские неподвижно стояли на местах, их лица ничего не выражали – не от безразличия, а потому что устав предписывал молчание. Один из сотрудников ФСБ, стоявший до того в углу, отошёл к стене и прислонился затылком к бетону, закрыв глаза. Его руки, сцепленные за спиной, медленно сжались. Он молчал, но по напряжению его скул было ясно: внутри него едва удерживается что—то тяжёлое, и любое слово или жест стали бы нарушением чужой боли.
Женщина в тёмном, представитель прокуратуры, прикрыла лицо рукой. Она не плакала, лишь стояла с прижатыми к груди пальцами, словно пытаясь удержать внутреннюю судорогу. На её лице застыло не удивление, а понимание, и именно оно делало её выражение страшным.
Техник в очках, молодой человек, привычный к видеофиксации, проверял запись. Его пальцы быстро и уверенно двигались по экрану планшета. Он не поднимал головы, пока не сохранил дубликаты и не выключил питание. И только после этого на секунду взглянул на дверь, за которой исчез Павел. В его глазах не было страха, лишь молчаливое, сдержанное презрение. Не к преступнику – к обстоятельствам, с которыми придётся жить дальше.
Оперативники вернулись в зал молча, не обменявшись даже взглядами, будто хотели остаться незаметными в пространстве, где любое движение могло нарушить тяжёлое равновесие момента. Один из них коротко сказал что—то начальнику, второй занял прежнее место. Имён никто не произнёс – не потому что не хотел, а потому что это стало лишним.
Анненков продолжал стоять неподвижно, лицо его оставалось собранным, взгляд прямым и ясным. В глазах не было растерянности или сомнений, лишь тяжесть только что услышанного – словно признание Павла отбросило на него тень, не оставив места ни облегчению, ни надежде. Это признание прозвучало слишком поздно, чтобы спасти тех, кто уже не жил, но вовремя, чтобы назвать виновного.
Он медленно провёл ладонью по столу, без видимой необходимости – скорее, чтобы почувствовать твёрдость и надёжность опоры. Мир не рухнул, здание не обвалилось, лампы продолжали светить, но всё вокруг изменилось.
Позади кто—то тихо кашлянул – не от сухости, а от необходимости вернуться в реальность после резкого звука. Один из следователей поправил бейдж на груди. Эти мелочи – банальные и бессмысленные – сейчас казались почти кощунственными.
Никто не торопился покидать зал. Люди просто стояли – кто—то с планшетом, кто—то с руками в карманах, кто—то с опущенным взглядом. Не из—за растерянности, а потому, что не были готовы к реальности, в которой Павел Рикошетников перестал быть подозреваемым и стал обвиняемым.