– Женщина, говорившая в комнате, сначала держалась уверенно: не кричала и не плакала, но голос звучал резко. Сразу стало понятно, что между ней и тем молодым человеком серьёзный разговор. Я тогда не знала, кто эти люди, позже услышала, что девушку звали Софья. А молодого человека… – свидетельница подняла руку и указала на Павла, – теперь я вижу его ясно.
Она продолжила:
– Софья сказала ему дословно: «Я всё вспомнила. Вспомнила, как ты под гипнозом изнасиловал меня. После торжества я напишу заявление в полицию. И знай, единственный, кого я люблю, – твой отец Вениамин».
В помещении никто не шевельнулся.
– Услышав это, он, – женщина вновь посмотрела на Павла, – вскочил резко, голос сразу стал другим. Он закричал: «Сейчас ты всё забудешь, сука!», а потом добавил спокойно: «Вспомни ключевое слово – аппекс».
Она сделала паузу, проверяя себя, затем продолжила спокойно и чётко, как человек, точно помнящий чужие слова, потому что не смог забыть вызванного ими ужаса:
– После этого в комнате наступила почти осязаемая тишина. Стало слышно дыхание и лёгкий скрип ткани от его движений. Я стояла за дверью и почувствовала, как напряжение резко усилилось. Девушка, до того говорившая уверенно, замолчала совершенно внезапно – без звука и вздоха, будто кто—то просто выключил её голос. Молодой человек тоже какое—то время молчал, затем заговорил снова, уже иным тоном: ровным, холодным, размеренным. Он не повышал голос и не торопился. Каждое слово произносилось отчётливо, без запинок.
– Я могу повторить точно, – добавила она, обращаясь к Анненкову, – помню до последнего слова.
Анненков кивнул. Женщина закрыла глаза и начала говорить, словно читая с внутреннего экрана:
– «Ты сейчас опять всё забудешь. Всё, что было между нами, как мы занимались любовью, исчезнет из твоей памяти, будто никогда и не существовало. Ты не вспомнишь этот разговор и то, что происходит сейчас. Когда начнётся приём, ты выйдешь на сцену, подойдёшь к микрофону, посмотришь прямо вперёд и скажешь: „Это мой подарок вам, Вениамин Степанович“. После этих слов у тебя начнётся внутреннее кровоизлияние. Ты почувствуешь, как теряешь дыхание, как что—то сжимается внутри. Не сопротивляйся. Не ищи помощи. Не цепляйся за жизнь. Просто отпусти её. Умри спокойно – будто сама так решила».
Последнюю фразу она произнесла так же ровно, как и предыдущие, без акцента и драматизма. Затем замолчала, опустив глаза. Платок снова оказался в её руках, она просто держала его, словно стакан, не зная, что в нём – яд или вода.
В комнате царила полная неподвижность: никто не двигался и не произносил слов. Предметы оставались на своих местах, а присутствующие замерли, вслушиваясь в повисшую тишину, словно пытаясь осмыслить услышанное.
Анненков продолжал смотреть на свидетельницу спокойно и внимательно. Его лицо не изменилось, но за этим спокойствием стояла рабочая сосредоточенность. Он не ждал от неё дополнительных слов – лишь обрабатывал и фиксировал в памяти детали её рассказа.
Он понимал, что произошло. Повторять услышанное или проверять записи было не нужно. Это был не очередной эпизод – это была развязка, та самая, что складывается не логикой, а тяжестью накопленных фактов. Точка предельного напряжения была достигнута, и система, в которую он всматривался с первого дня, наконец дала ясный ответ.
Слева сидели представители прокуратуры. Один из них, с гладко зачёсанными висками, чуть подался вперёд, словно собираясь заговорить, но не произнёс ни слова. Остался в той же позе, только пальцы слегка дрожали. Рядом находилась женщина с узким лицом и строгими очками в тёмной оправе. Она сидела прямо, сцепив руки на коленях и неподвижно смотрела в одну точку – туда, где только что была свидетельница.
Офицеры полиции стояли у стены. Молодой, с лицом, ещё не привыкшим к чужим признаниям, разглядывал пол, будто заметил там что—то новое. Старший, с выправкой и опытом, стоял абсолютно неподвижно: руки за спиной, подбородок слегка опущен, взгляд направлен прямо. Он знал, что сейчас не нужно ничего предпринимать – достаточно лишь молча фиксировать происходящее.
Сотрудник ФСБ, молодой и худощавый, с видом уставшего методиста, потянулся к планшету и аккуратно коснулся экрана, отмечая время.
Свидетельница медленно поднялась со стула, осторожно, будто боясь повредить хрупкий предмет. Платок всё ещё был в её руках, сжатый, но уже не спрятанный. Она выпрямилась, коротко взглянула на Павла без осуждения и страха, лишь с усталостью и пониманием, что всё необходимое уже сказано.
Офицер, получивший молчаливый кивок Анненкова, подошёл и что—то тихо сказал – вежливо и даже мягко. Женщина кивнула и последовала за ним к выходу. Она не оглядывалась, шагала прямо, словно выходила из чужой квартиры, случайно став свидетельницей чужой семейной драмы. Её тихие, неуверенные шаги звучали отчётливо на фоне полной тишины.
Когда дверь закрылась, ничего не изменилось. Никто не двинулся с места, никто не почувствовал облегчения. Пауза длилась долго не потому, что участники не знали, как быть дальше, а потому, что ничего более не требовалось.