Наступил тот день. Плановый гипноз, обычная процедура. Она сидела в кресле, я произносил текст, и она погружалась в нужное состояние, отрешённая и спокойная.
И тогда я дал команду. Я не касался её физически, но воспользовался её состоянием, внушил ей согласие, лишённое чувств и привязанности. Это не было симпатией или страстью – лишь подчинённое, механическое разрешение, которое я сам себе выпросил через неё. Мне хотелось почувствовать принятие с её стороны хотя бы на мгновение, даже понимая, что это не настоящее согласие, а внушённая иллюзия. Но для меня и этого было достаточно.
Моё действие не было спонтанным. Всё копилось во мне гораздо дольше, чем день или неделю. Я заранее начал оправдываться перед собой: убеждал себя, что это просто эксперимент, нейропсихологическое воздействие, которое она забудет сразу после процедуры. И в какой—то момент я решил, что, если не сделаю этого сейчас – потом такой возможности уже не будет. Когда всё случилось, я немедленно дал команду забыть – и не просто сам факт, а стереть полностью все внутренние ассоциации с произошедшим. Всё, что случилось между нами, должно было исчезнуть не только из её сознания, но и из глубин памяти – будто этого и вовсе не было.
Она ушла спокойно, будто ничего не случилось, даже поблагодарила – и снова я превратился для неё в фон, каким и был раньше.
Сначала я не мучился. Возникло странное ощущение власти – не удовлетворения, а именно власти. Будто совершённым действием я сумел изменить баланс. Пусть лишь в своей голове, но теперь я перестал быть тем, кого не замечают.
А затем наступил день, который я запомнил дословно. Мы были в одной из общих комнат особняка. Я уже собирался выйти к гостям, когда вошла она. Подошла прямо, без колебаний, без обиняков, с ясностью, не требующей объяснений. Остановилась рядом и произнесла: «Я всё вспомнила». Голос её звучал спокойно и уверенно, без злобы и обвинений. Она смотрела прямо, и это спокойствие оказалось страшнее любых упрёков. Я почувствовал, как внутри что—то сдвинулось, воздух будто сгустился. Я замер не от страха разоблачения, а от неожиданности: я был уверен, что она никогда не вспомнит. Но она вспомнила.
Сначала я не поверил, решил, что она блефует, проверяя мою реакцию – помню ли, боюсь ли я. Но быстро осознал: это не игра. Она действительно помнила – может, не все детали, но достаточно для полной картины. Софья сказала, что пойдёт в полицию и всё расскажет. А ещё добавила, что любит его – моего отца.
Это сломало меня окончательно. Не страхом тюрьмы и не жалостью к себе, а тем, что всё выстроенное мною внутри рухнуло в одно мгновение, оставив меня пустым.
Тогда я снова дал команду, снова воспользовался гипнозом. Только теперь речь шла не о близости или желании – теперь это была смерть. Я сформулировал ей чёткую установку: она должна была выйти на сцену, произнести: «Это мой подарок вам, Вениамин Степанович», – и умереть. Без сопротивления, без попыток удержаться за жизнь. Я вложил в неё приказ: «Не цепляйся за жизнь. Умри».
Не знаю, как назвать это чувство. Это была не месть и не наказание – скорее попытка стереть себя самого. Хотел, чтобы она забрала с собой всё то, что я больше не мог выдержать.
Я видел, как она поднялась к микрофону, как произнесла ту фразу, видел её побледневшее лицо и как она падала. Я не помог ей, даже не поднялся. Я просто сидел и понимал, что это сделал я.
Я думал, она забудет навсегда. Но она вспомнила, и тогда я осознал, что не выдержу этого. Я уничтожил её, потому что не смог справиться с собой.
Он замолчал и долго не поднимал глаз. В его молчании не было ни жалости к себе, ни надежды на понимание. Это было завершение – спокойное и тяжёлое, в котором больше нечего было добавить, потому что все слова уже были сказаны.
Анненков не делал записей и не произносил замечаний. Он просто смотрел и слушал. Перед ним был не монстр, а человек, изъеденный пустотой.
Поза Анненкова не изменилась, взгляд оставался направленным на Павла, однако напряжение его плеч стало иным – менее выжидающим и более внутренне сосредоточенным. Он позволил тишине длиться ещё немного, чтобы услышанное стало не просто монологом, а частью общей картины, объясняющей жесты, фразы и паузы, которые раньше казались случайными.
Затем Анненков чуть наклонился вперёд, медленно, словно размышляя вслух:
– И всё же, – произнёс он негромко, – я думаю, в самый последний момент она вспомнила.
Павел не пошевелился, лишь едва заметно дрогнул палец на его колене.
– Возможно, частично или вспышкой, как бывает, когда память внезапно пробивается сквозь барьер, – продолжил Анненков, глядя не на Павла, а куда—то в сторону, погружённый в мысль. – Думаю, именно поэтому перед падением она сказала: «Это сделал он».
Голос его не стал громче – наоборот, в нём чувствовалась отстранённость. Это был не упрёк и не обвинение, а констатация от человека, привыкшего иметь дело с последствиями и видеть структуру за событиями.
Он откинулся назад, положил руку на край стола.