Иван не ждал реакции. Он говорил не ради ответа – просто озвучивал то, что давно ходило тенями по делу, но до сих пор не обретало форму.
– Сначала отчуждение под видом строгости. Затем жестокость, маскируемая под целеустремлённость. И наконец, безразличие, выдаваемое за научную сдержанность. Всё это передавалось из поколения в поколение. Конечно, в юридическом смысле это не преступление. Но, позвольте сказать, отвратительно по—человечески.
Анненков не торопился. Он вообще не любил торопиться, особенно в такие моменты. Он знал цену тишине и умел ждать, когда слово станет тяжелее пули. Именно такой момент настал.
Медленно открыв папку, он достал несколько листов и аккуратно положил их перед Рикошетниковым. Бумага легла сухим шелестом. Первый лист был почти пуст, лишь заголовок, дата и подпись. Подпись принадлежала Милене Робертовне. Строгий, вытянутый, почти каллиграфический почерк – словно женщина хотела, чтобы ей поверили или хотя бы не забыли о её существовании.
Анненков не стал читать. Он уже знал, что написано. Вместо этого он внимательно смотрел на профессора. Его взгляд был спокоен и сосредоточен, без агрессии. Так смотрят хирурги перед разрезом – когда рана уже видна, но скальпель ещё не тронул кожу.
– В показаниях Милены Робертовны сказано, – произнёс он сухо и отчётливо, словно цитируя устав, – что вы вложили капсулу в рот Софье, когда она уже была без сознания.
Голос его звучал ровно и холодно, как будто речь шла не о человеке, а о лабораторных данных. Это не было обвинением – скорее, регистрацией факта. Как диагноз, где всё уже сказано, но ещё ничего не начато. Как рентгеновский снимок, за которым решение принимает уже другой специалист.
Рикошетников не дёрнулся, не качнулся и даже не вздохнул. Он смотрел сквозь листы, словно читал совсем иное, написанное где—то внутри него самого или на стенах, которые каждый человек выстраивает, спасаясь от собственной правды. Он молчал, почти не дыша, и в этой неподвижности таилась первобытная угроза, как у зверя, загнанного в угол, который ещё не бросился, но уже не отступит.
– Это серьёзное обвинение, – продолжил Анненков после паузы тем же голосом, как будто давал инструкцию, а не выносил приговор. – Оно не основано на предположениях. Оно опирается на слова человека, который все эти годы жил рядом с вами.
Фраза легла иначе. Она поддела воздух, заставила кого—то пошевелиться, а кого—то отвести взгляд. Даже лампа на стене будто дрогнула, словно реагируя на лёгкое напряжение нервов. «Показания». «Рядом». «Все эти годы». Простые слова, но в них было скрытое лезвие – не режущее, лишь касающееся кожи.
Наконец Вениамин пошевелился, не резко, будто возвращаясь из далёкого оцепенения. Глаза его слегка ожили, плечи чуть поднялись. Он посмотрел на Анненкова без враждебности – устало, как смотрит человек, которому предъявили старое письмо, написанное его рукой, но в котором он себя уже не узнаёт.
– Странно, – голос его звучал глухо и тихо, – странно, что вы поверили человеку, который сбежал, который скрывался, и о котором никто не знал, пока это не стало выгодным.
Он сделал паузу не ради театральности, а из чувства, смешанного с презрением и сожалением – так бывает, когда человек уже не защищается, а просто устал объяснять очевидное.
– Мы живём в интересное время, господин следователь, – продолжил Рикошетников, уголки губ его чуть дрогнули, но не улыбкой. – Порой кажется, будто показания вам дают не свидетели, а сны или привидения.
Эта фраза осталась в воздухе, подобно пеплу от погасшей спички – неплотно, но с запахом.
Никто не ответил – ни Сиротин, ни прокурор. Воздух снова сгустился, но уже не давил, а впитывал в себя всё, что происходило.
В этой плотности стало очевидно: следующим будет не вопрос, а тень. Та самая тень, которую профессор тщательно прятал за фигурой сына, за лабораториями, формулами, молчанием. Теперь она подбиралась ближе, и никто не собирался её останавливать.
Двери открылись с натужным скрипом, напоминающим звук давно не смазанных петель. За ними показались трое: женщина и сопровождающие её двое полицейских. Они шли спокойно и размеренно, без суеты, словно направлялись на совещание, заранее зная, кто заговорит первым и что это будет означать.
Милена держалась прямо – не гордо и не покорно, просто без усилия. В её движениях не было напряжения, но не было и расслабленности. Неспешная уверенность походки говорила о том, что она не ждала вопросов и не собиралась ничего объяснять. Она вошла не ради слов или эффектного появления – просто потому, что настал момент.
Полицейские рядом с ней не проявляли инициативы и не демонстрировали превосходства. Их задача заключалась не в контроле, а в подтверждении присутствия. Они сопровождали её скорее формально, чем по необходимости, регистрируя, что Милена пришла сама, добровольно позволив им быть рядом.