– Я говорю, не было ревности. Но это ложь. Ревность пришла позже, когда я поймала себя на том, что вдыхаю воздух в коридоре, где она прошла. Когда слышала, как он произносит её имя вслух, спокойно, будто не боясь этого. Моего имени он никогда не произносил – обращался просто «ты», взглядом, жестом, полутоном, будто этого было достаточно. А с ней он говорил открыто, вслух, не скрывая, что видит в ней не тень, а своё отражение.
Милена подняла глаза, и в них не было боли или злости – лишь осознание того, что она больше не исключительна.
– Она вошла в дом как свет. Но для меня это был пожар. Я не сгорела, но обуглилась. Теперь я – остаток того, кем могла бы стать, если бы её не было.
В последних словах не прозвучало обвинения или горечи, только констатация, лишённая эмоций, ясная и окончательная.
После её слов в зале стало ещё тише. Никто не шевелился без нужды, словно услышанное требовало полной сосредоточенности. Слова Милены больше не воспринимались эмоциями – они стали фактами, зафиксированными на записи.
Анненков чуть наклонился вперёд. Голос его прозвучал ровно, но за этой ровностью ощущалось напряжение хирурга перед первым надрезом:
– Что именно вы видели в вечер, когда погибла Софья?
Милена ответила не сразу.
– Я была в зале, – произнесла она. – Стояла у стены, как всегда, незаметная – часть интерьера, фон происходящего. Меня никто не видел: хлопоты официантов, блеск бокалов, ткань на креслах, свет ламп под потолком – я растворялась среди этого, не гостья и не свидетель, а часть обстановки, вне внимания.
Анненков и остальные молчали, давая ей говорить без помех, понимая, что каждое слово сейчас – часть важнейшего признания.
– Софья вышла на сцену неуверенно, словно сама удивлялась собственной решимости. Подошла к микрофону, оглянулась. Её взгляд задержался на профессоре, и на миг мелькнуло нечто, не связанное с праздником. Затем повернулась к залу и заговорила. Первые фразы прозвучали чётко и почти торжественно. Она вспоминала, как он поддержал её в трудную минуту, открыл иной уровень понимания. И вдруг… – Милена закрыла глаза, не прячась, а пытаясь увидеть яснее, – вдруг её голос сорвался. Будто она забыла смысл сказанного. Пауза. Шаг назад. Голова склонилась, словно её выключили изнутри. Софья рухнула. Не как пьяная, не как слабая, а как марионетка с перерезанными нитями. Но прежде, чем упасть, она успела произнести фразу, которую нельзя забыть: «Это сделал он».
В зале стояла абсолютная тишина. Даже скрипы Сиротина стихли.
– Люди не сразу поняли случившееся. Подумали: нервы, жара, обморок. Но это не было обмороком или истерикой. Это была граница.
Милена медленно вдохнула и выдохнула:
– Профессор подошёл к ней вместе с остальными. Не бросился, не первым – но вовремя, сдержанно, как человек, привыкший сохранять лицо. Он поддержал Софью за плечи, наклонился к ней, будто шепча слова утешения, и тогда я увидела у него в руке что—то небольшое, почти скрытое ладонью. Но жест не оставлял сомнений: он действовал уверенно, чётко, как тот, кто точно знает и цель, и способ её достижения.
Она едва заметно шевельнула губами, не произнося вслух, затем тихо добавила:
– Он вложил ей в рот капсулу одним движением. Так делают то, что уже делали не раз.
Милена открыла глаза и посмотрела в пустоту перед собой – туда, где уже никого не было или кто—то остался навсегда.
– Я поняла его намерение. Он хотел повторить с ней то, что сделал со мной. Вернуть её не просто к жизни, а восстановить ту структуру, в которую вложил однажды меня: создать копию, переписать сознание заново, как файл, как формулу, как проект.
Все взгляды обратились к Рикошетникову. Он сидел неподвижно, но затем впервые его пальцы медленно, с усилием сжались в кулак. Профессор опустил глаза.
Воздух стал стеклянным – слишком плотным, чтобы говорить, и слишком хрупким, чтобы молчать. Никто не произнёс ни слова. Даже камера, казалось, фиксировала не изображение, а трещину в ткани реальности.
Рикошетников поднял голову медленно и тяжело, будто её придавило невидимой тяжестью. Он не сразу посмотрел на Милену. В первое мгновение его глаза устремились сквозь неё, пытаясь разглядеть что—то в пустоте между ними. Но, встретившись с её взглядом, его лицо напряглось и исказилось, выражая не гнев, а болезненное разочарование человека, создавшего нечто великое и теперь видящего, как творение отказывается от подарка, считая его наказанием.
Профессор несколько секунд молчал, не отводя взгляда. Пауза длилась мучительно долго, растворяя кислород в воздухе и лишая всех присутствующих возможности дышать. Напряжение ощущалось на коже, будто кто—то водил холодным металлом по нервам.
– Я дал тебе бессмертие, – наконец произнёс он, чеканя каждое слово, как горькую и неизбежную истину. – Я вернул тебя из небытия, куда ты сама шагнула. Туда, откуда никто не возвращается. Ты была мертва, и знала это тогда, знаешь и сейчас. Не умирающей, не почти мёртвой, а полностью и необратимо. Я дал тебе вторую жизнь.