– Профессор, – наконец начал Анненков ровно и спокойно, но за этой внешней сдержанностью отчётливо звучала хрупкая грань между выводами следствия и приговором совести. – Вы утверждаете, что хотели вернуть ушедших. Но мы оба знаем, что вы сделали гораздо больше. Вы брали тела – порой без разрешения, без согласия родственников, без официальной фиксации смерти. Вы использовали доступ к реестрам, вскрывали архивы, применяли технологии, которые не одобрил бы ни один цивилизованный научный центр. Вы ставили эксперименты на людях – на мёртвых, на живых, на тех, кто застрял между.
Он сделал короткий шаг вперёд, и его слова обрели дополнительный вес.
– Вы называли это наукой, прорывом. Но не остановились, даже когда начались осложнения. Когда ваши пациенты жаловались на бессонницу, слуховые и визуальные искажения. Когда люди переставали чувствовать боль или начинали видеть свои воспоминания у других. Вы продолжали и оправдывали себя философией. Вы называли их носителями сознания, забывая, что это живые люди. Вы лишили их не просто тел, вы лишили их права выбора.
В зале по—прежнему царила вязкая тишина.
– Вы не остановились, потому что хотели большего. Не для человечества – для себя. Потому что не могли смириться с потерей. Однажды обретя власть над смертью, вы решили, что можете сами определять грань между жизнью и тем, что за ней.
Он сделал ещё один шаг, не отрывая взгляда от профессора.
– Сейчас вы говорите о гуманизме. Но гуманизм – это не спасение любой ценой. Это право уйти. Право сказать «нет», даже если кажется, что можно спасти. А вы лишили их этого права. И никакая философия не оправдает то, что вы совершили.
Анненков не повышал голос, слова его звучали тяжело и точно, без надрыва и нажима – как диагноз, в котором каждый симптом подтверждён. И в этой последовательной точности заключалась сила, неуязвимая перед авторитетом и логикой профессора.
Спустя несколько мучительно долгих мгновений Рикошетников внезапно подался вперёд, оторвавшись от спинки кресла. Движение вышло резким, словно он преодолевал внутреннее сопротивление, решаясь нарушить ту последнюю грань, за которой уже не было возврата. Его голос прозвучал неожиданно спокойно, с оттенком усталой иронии, обращённой прежде всего к самому себе.
– Скажите, Анненков, – он сделал паузу, тщательно подбирая слова, – в чём именно вы хотите меня обвинить? В том, что я попытался вернуть близких с того света?
Он усмехнулся – тихо, беззвучно, почти незаметно. В этом жесте читалось горькое презрение к собственной судьбе и обречённость человека, принявшего неизбежное и лишь подчёркивающего его нелепость.
– Не напоминает ли вам всё это старую басню, следователь? – продолжал он всё тем же тихим, но удивительно ясным голосом. – Человек спас тонущего, а спасённый обвинил его в насилии над собственной смертью. Действительно, ждать благодарности бесполезно.
Его голос креп с каждым словом, и теперь он уже не мог остановиться, даже осознавая, что этот путь ведёт в никуда:
– Вам нужны протоколы, заключения, отчёты? Всё это у вас будет. Но то, что сделал я, не уместится ни в одну вашу бумагу, ни в одну статью вашего закона. Потому что вы, господин следователь, живёте в мире, где смерть – это точка, финал, граница, за которой пустота. А я живу там, где смерть – лишь запятая, пауза, момент, после которого начинается новая форма жизни. Вам этого не понять и не принять.
Он поднялся, и фигура его показалась внезапно выше и массивнее, но одновременно старше и беспомощнее. Теперь от былого авторитета осталась лишь тень, наполненная горечью прожитых лет и тяжестью осознания.
Профессор шагнул вперёд, глядя прямо на Анненкова без вызова, но и без страха:
– Вы ищете преступника, хотите найти виновного и определить ему место в своей привычной системе координат. Но я – всего лишь человек, пытавшийся вернуть то, что потерял. Я не желал никому зла, никому не хотел причинить страданий. Я стремился лишь исправить ошибку природы. Я попытался. Остальное уже не в моей власти – решайте сами.
Анненков не ответил сразу. Он смотрел на профессора спокойно, с напряжением человека, который не хочет упустить ни единой детали. Он уже знал ответ, но всё же ждал до последнего мгновения, чтобы услышать каждое слово.
Когда Анненков заговорил, голос его звучал ровно и сдержанно, но за этой сдержанностью ощущалась непреклонность:
– Вопрос не в том, профессор, что именно вы пытались вернуть. Вопрос – кого и с каким правом вы возвращали с той стороны. Ушедшие уже сделали свой выбор. Вы решили за них. Вы лишили права выбора тех, кто не мог вам возразить. В этом суть ваших действий.
Голос прокурора, до того момента молчавшего, прозвучал неожиданно ровно и чётко – как подтверждение:
– Прокуратура ознакомлена с материалами. Мы видели показания, протоколы, видеозаписи, знаем детали экспериментов. Всё сказанное сегодня подтверждено документально. Ни один пострадавший не давал согласия на опыты, большинство даже не подозревало, что с ними происходит. Вы нарушили не просто закон, но этику и само человеческое достоинство.