Прокурор сделал небольшую паузу, позволяя словам осесть.
– Мы поддержим предъявление обвинения. Оснований достаточно. Ваша работа, профессор, могла бы войти в историю, но вместо этого попадёт в материалы дела. Вы хотели переписать смерть, но переписали чужие судьбы. За это придётся отвечать публично.
Рикошетников больше не спорил и не защищался. Он медленно опустился обратно в кресло, и каждое его движение было механическим, будто он выполнял давно заученный ритуал. Руки лежали на коленях, голова была чуть склонена, взгляд направлен в пустоту.
Он не был сломлен или унижен – он просто сказал всё, что считал необходимым. Его роль в этой сцене была завершена, и после него остались лишь молчание и тяжёлая, странная пустота.
Воздух стал неподвижным и вязким, словно впитал всю усталость и боль, прозвучавшие в словах Милены и профессора. Теперь здесь больше не было места для новых слов, не осталось сил и смысла продолжать. Повисла такая глубокая тишина, что даже дыхание казалось лишним.
Всё было сказано. Всё было решено. Оставалось лишь молчаливое осознание услышанного – оно висело в воздухе, как слой пепла после пожара. Никто не двигался, никто не нарушал тишину. Оставалось лишь ждать и понимать: случившееся уже невозможно изменить, забыть или простить.
Когда стих голос прокурора, в зале не произошло ровным счётом ничего. Ни скрипа стула, ни сдержанного кашля, ни сдвинутого рукава – как будто всё живое вытеснилось за порог, а здесь осталась только форма присутствия. Люди сидели, но не дышали. Смотрели, но не видели. И каждый из них чувствовал: дальше будет не просто речь, не просто выводы – дальше начнётся хирургия. Не тел, а понятий.
Анненков не смотрел в сторону профессора. Он вообще ни на кого не смотрел – глаза его были направлены внутрь, в то самое место, откуда извлекаются решения. Он не брал паузу. Он не искал фразы. Он просто дождался, когда тишина станет той температурой, при которой правду можно ввести в вену.
– Убийца Родиона Михайловича допустил фатальную ошибку, – сказал он, словно открывал операционное поле.
Голос его звучал спокойно, почти бесцветно. Не прокурор, не обвинитель, не проповедник. Врач, вскрывающий гнойник.
– Он выбросил шприц. Не в реку, не в печь. А в мусорное ведро. В коридоре. Обычное пластиковое ведро с прозрачным мешком, где всё видно. Среди банановой кожуры, чайных пакетиков, пустых блистеров и крошек, которые больше не интересуют никого. Он выбросил его туда, потому что либо устал, либо решил, что ему больше ничего не угрожает.
Зал не отреагировал. Даже шевеление воздуха показалось бы здесь лишним. Даже собственная мысль.
– После смерти Софьи один человек из числа персонала стал работать с нами, – продолжил Анненков. – Не за деньги. Не по приказу. А потому, что почувствовал, что вокруг него происходит что—то, что не должно происходить. Он не задавал вопросов. Он не вёл наблюдений. Он просто собирал мусор.
В этот момент взгляд Анненкова сместился. Не на кого—то – в зону вне взглядов. В ту самую точку, где истина перестаёт быть удобной.
– Каждое утро он начинал с того, что собирал выброшенное – день за днём, проверяя каждый пакет, просматривая каждую корзину, будто искал не мусор, а подтверждение чужих решений, отброшенных как ненужные. Это была не уборка, не попытка навести порядок – это был способ услышать то, что не было сказано, способ прочесть историю по обрывкам и остаткам, по тому, что человек пытается скрыть. И собирал он не улики – он собирал отголоски – неуловимые, почти стираемые временем намёки на происходившее; остатки решений, в которых угадывался конфликт между желанием скрыть и необходимостью избавиться; сигналы, брошенные в пустоту – не для того, чтобы кто—то понял, а потому что по—другому уже не могло быть.
Он открыл папку. Медленно, как будто там хранился не отчёт, а прах. Извлёк прозрачный пакет. Поднёс так, чтобы видели те, кто давно уже не хотел видеть.
– Это шприц. Завёрнут в кухонное полотенце. Сложено небрежно. Найдено в ведре, в двадцати метрах от тела Родиона Михайловича.
Фотография внутри пакета была чёткой: серый шприц, капля на игле, след ваты, как нить, зацепившаяся за чужую рубашку.
– Мы передали его на экспертизу. На шприце – следы вещества. Оно не зарегистрировано в гражданском медицинском реестре. Его используют в лабораториях, работающих с пограничными состояниями – там, где смерть и жизнь различаются по уровню волновой активности, а не по пульсу. Это вещество вызывает моментальную остановку сердца. Безо всяких судорог, без единого признака боли, без следа страха на лице – как будто смерть вошла в тело молча, без предупреждения, без сопротивления, словно старый знакомый, который не стучится, потому что ему давно всё позволено.
Анненков сделал паузу. И в этой паузе не было ни единой эмоции – только констатация.
– На корпусе шприца – отпечатки пальцев профессора Вениамина Степановича Рикошетникова.