Тишина, которая и так была полной, теперь стала абсолютной. Не мёртвой – ритуальной. Плотной, как ткань савана. Ни одно лицо не дрогнуло, потому что все уже знали, кого услышат. Вопрос был не в виновности. Вопрос был в том, как это будет сказано.
Анненков не торопился. Он смотрел прямо – не на Рикошетникова, не на судью, не на зал. Прямо. Как если бы существовала линия между фактами и их последствиями, и он шёл по ней, не отклоняясь ни на шаг.
– Мы проверили всё. Экспертиза подтвердила, что шприц был использован по назначению. Следы кожи, оставшиеся на стенках, принадлежали жертве. Вещество, введённое внутримышечно, разрушило нервную передачу в течение пятнадцати секунд. Смерть наступила без крика. Без возможности схватиться за грудь. Без намёка на борьбу.
Он перевёл дыхание медленно, сдержанно, как будто даже этот естественный жест требовал осторожности – не привлечь к себе внимание, не нарушить ритуальную тишину, не дать волне усталости разорвать ровный темп происходящего. Его грудная клетка чуть приподнялась, но не шумом, а будто тенью вдоха, выверенным актом не физического облегчения, а внутренней подготовки к следующему слову, которое уже несло в себе не вес – приговор.
– Всё это не догадки и не плод воображения. Это не теории, не умозрительные конструкции, не попытки уложить реальность в нужную форму. Это факты, зафиксированные, подтверждённые, прошедшие лабораторную верификацию, разложенные по протоколам. Каждый шаг, каждый образец, каждое заключение – внесено в официальный реестр, пронумеровано, заверено, вложено в дело, которому придётся звучать в суде.
Анненков положил шприц на стол. Лёгкий хлопок пакета оказался громче любого удара. Он прозвучал как гвоздь в крышке, которую никто не хотел признавать крышкой.
– Вы можете отрицать. Можете не отвечать. Это ваше право. Но с этого момента ни один шаг, ни один жест, ни одно молчание не будет восприниматься иначе, чем продолжение преступления.
Он отступил на шаг назад – не для эффекта, не чтобы подчеркнуть завершенность сказанного, а потому что знал: больше добавлять нечего. Всё, что должно было прозвучать, уже разложено по полочкам, выставлено на свет, предъявлено миру. Он завершил свою часть – не жестом, не взглядом, а самим фактом молчания, в котором оставалось больше обвинения, чем в любых словах.
А профессор по—прежнему сидел, с прямой спиной, будто она была последним, что ещё держало его над пустотой. Он не опускал головы, словно не позволял себе признать, что услышанное обращено лично к нему. Он не пытался оправдаться, потому что знал: слова уже ничего не изменят. Он не защищался, зная, что наступил момент, когда оборона – это просто отсрочка неизбежного. Он слушал, как человек, давно предчувствующий приговор, произнесённый не другим – им самим, когда—то, в тишине собственной совести. Он сидел не с покорностью, но с отчуждённой ясностью того, кто давно вышел за рамки понятий «виновен» и «не виновен».
Рикошетников медленно поднял голову, словно не в ответ на услышанное, а чтобы зафиксировать внимание на чём—то мелькающем в пространстве – как старый профессор, обдумывающий формулу, чья ошибка кажется слишком нелепой, чтобы быть правдой. На губах – тонкая полуулыбка, уставшая и почти ленивая. Взгляд – устремлён на Анненкова, как на объект наблюдения, не более.
– Что же, по—вашему, я и Оксану убил? – произнёс он, ровно, с таким оттенком интонации, который подразумевает не оборону, а тонкое, почти любезное покровительство. Как будто беседа перешла в жанр интеллектуальной игры, и теперь очередь за ответом.
Это не был выпад. Это была расстановка акцентов. Вопрос, брошенный с высоты собственной уверенности в безупречности – как ход в шахматах, сделанный без суеты, почти скучающе.
Но Анненков даже не моргнул. В нём не было игры, и не было нужды что—либо поправлять. Его ответ прозвучал без подготовки, как уже произнесённое ранее, как давно зафиксированное:
– Нет. Оксану убил Родион Михайлович.
Слова прозвучали ровно, без нажима. Повторять их не потребовалось – смысл был ясен с первого раза. В зале наступила пауза, спокойная и тяжёлая. Люди не шевелились, не потому что испугались, а потому что не ожидали услышать именно этот ответ, именно сейчас, именно в такой ясной формулировке.
В зале стало тише, чуть ощутимее. Кто—то почувствовал, как воздух задержался на вдохе, а внимание собралось в точке между словами. Было ясно, что сказанное повлияло на восприятие – не резко, не драматично, но достаточно, чтобы каждый осознал: разговор теперь ведётся на другом уровне.
Анненков сделал шаг вперёд. Не потому, что хотел приблизиться – потому что пространство требовало этого движения. Он не смотрел на Рикошетникова. Он обращался ко всем – так говорит человек, который знает: слова, сказанные сейчас, будут жить дольше, чем он сам.