Он достал из внутреннего кармана планшет – обычный, серый, в чехле. Он разблокировал устройство, провёл по экрану несколькими уверенными движениями, а затем остановился, на мгновение зафиксировав взгляд на данных. После этого поднял глаза, спокойно, без нажима, словно приглашая всех присутствующих выслушать не мнение, а установленные факты.
– На мое имя в Следственный комитет пришло письмо пришло после смерти Оксаны, – начал он. – Это было самое обычное письмо – в стандартном конверте, отпечатанное на бумаге, отправленное обычной почтой, без электронных отметок или срочной доставки. Оно шло через почту, как будто ничто не торопилось, кроме самой судьбы. Внутри – один лист, без обращения и подписи, где значилось только фраза: «Если вы читаете это письмо – значит, меня уже нет в живых». И ниже – адрес облачного хранилища, логин, пароль. Почерк был ровным, сдержанным. Это была Оксана. Не просьба о помощи, не крик, не попытка спастись.
Она не просила о помощи, не жаловалась, не пыталась оправдаться – просто передала информацию, с точностью, ясностью, без лишнего. Это было последнее, что она могла сделать. Самое важное.
Многие в зале поняли, о ком речь, не сразу. Но имя Оксаны в воздухе не нуждалось в проговаривании – оно присутствовало само.
– Она вела электронный дневник – не классический, а структурированный по событиям. В нём были сухие, хронологически выверенные записи: перечисления событий и наблюдений, выстроенные по логике развития ситуации, в том числе фиксация подозрений, возникающих сомнений, подслушанных фраз и точных цитат. Она не писала это для себя – её целью было не самовыражение, а фиксация ключевых фактов на случай, если они кому—то понадобятся после её смерти. Для одного—единственного момента – если с ней что—то случится.
Анненков провёл по экрану пальцем. Не для показухи. Просто как жест. Чтобы не замерзнуть в неподвижности.
– В одной из последних записей – разговор. Между профессором и Родионом Михайловичем. Услышан случайно. Она проходила мимо открытой двери, за которой шёл разговор, и, оставшись незамеченной, случайно услышала всё, что было сказано.
В зале кто—то неуверенно изменил положение тела – едва заметный жест, словно возникло намерение поднять руку, но уверенность в этом жесте так и не сформировалась до конца. Как будто человек хотел поднять руку, но не знал – для чего.
– Родион угрожал. Прямо. Спокойно. Он говорил, что, если профессор не «исправит» ситуацию, не «вернёт должное» – он всё расскажет. Он использовал именно такие выражения. Без подробностей. Но Оксана поняла, о чём речь. Про Милену. Про капсулу. Про второе сознание. Про сны, в которых кто—то продолжал жить за тех, кто давно умер.
Анненков перевёл взгляд на Рикошетникова. Тот сидел неподвижно. Только угол рта едва дрогнул, будто зацепился за сквозняк.
– После этого разговора, – продолжил следователь, – Оксана подошла к Родиону. Лично. Не пряталась. Не записывала. Просто подошла и сказала, что если он ещё раз попытается кого—то шантажировать – она расскажет сама. Она знала, к кому идти. Она знала как. И в своём дневнике, буквально через полчаса после разговора, она написала: «Я не позволю ему прикрываться правдой, которую он не заслужил».
Он сделал паузу. Не ради эффекта. Просто потому, что дальше надо было говорить иначе.
– Родион понял, что теряет контроль. Он понял, что она действительно может выйти из—под его влияния. А значит – стать опасной.
Анненков снова взглянул в планшет. Экран потух. Он не стал его включать.
– Она не оставила завещания. Не записала обращений. Она просто сделала всё, чтобы правда не исчезла вместе с ней. Чтобы, если её не станет, кто—то смог добраться до сути. Она ничего не поясняла, не просила и не обращалась ни к кому – просто оставила информацию, которую нельзя было игнорировать: точную, структурированную, выверенную до последней цифры.
Анненков поднял глаза, уже не глядя в экран – теперь его взгляд был обращён в зал, к людям, к контексту, который нужно было озвучить до конца.
– Родион Михайлович избавился от неё быстро, без шума, без эмоциональных всплесков, оставив после себя только чистую, методично продуманную тишину – ни следов, ни объяснений, ни возможности установить связь.
Теперь зал замолчал иначе.
Не из страха и не из ужаса. А из осознания, что дальше начнётся нечто иное. Что теперь каждый, кто был в этом зале, стал свидетелем – не просто преступления, а молчаливого, методичного уничтожения правды.
Рикошетников не двинулся. Даже не качнулся. Лицо его осталось прежним. Но в этой неподвижности читалось напряжение другого порядка. Не внешнего. Внутреннего. Как если бы человек понял: теперь каждое его слово не изменит ничего. Потому что против него – не обвинение. Против него – структура. Последовательность. Механизм. И этот механизм уже работает.
Анненков медленно закрыл планшет. Убрал его обратно в карман. И произнёс: