Анненков попытался сглотнуть комок в горле, чувствуя, как невыносимая тишина становится удушающей. Казалось, нужно было хоть что—то сделать, сказать, хотя бы вдохнуть, но тело отказывалось подчиняться, застыв словно восковая фигура. В голове не было вопросов или решений, только ясность того, что случилось нечто бесповоротное, не вписывающееся ни в один из известных ему протоколов.
Профессор стоял неподвижно с той же холодной улыбкой, словно он не яд принял, а лекарство от смертельной болезни. Взгляд его устремился куда—то вдаль, за пределы зала, в другую реальность, куда он уже ступил и откуда пути назад не было.
Полицейские, запоздало сорвавшись с мест, бросились к профессору не потому, что верили в его спасение, а скорее по привычке реагировать на случившееся. Движения их были быстрыми и слаженными, но бесполезными – они сами это понимали, исполняя ритуал, лишённый смысла.
Рикошетников ещё несколько мгновений удерживался на ногах, тело его медленно клонилось вперёд, будто сопротивляясь одновременно и гравитации, и реальности. В его глазах не мелькнуло боли или страха – только странное спокойствие человека, принявшего неизбежность. Он беззвучно опустился на колени, без сопротивления, словно приветствуя невидимое, к чему так долго шёл и чего наконец достиг.
Тело профессора мягко осело на пол, будто даже это падение он заранее просчитал. Один из оперативников тут же оказался рядом, попытался нащупать пульс, сделал серию нажатий на грудь, затем приступил к искусственному дыханию, но выглядело это не реанимацией, а формальностью, не обещавшей никакого результата.
Лицо Рикошетникова застыло неподвижным, рот чуть приоткрылся, глаза закатились под веки, и взгляд его был уже иным. Пальцы остались полусогнутыми, будто в руке его была зажата последняя тайна, которую он не успел передать, и никто уже не сможет узнать её смысл.
Кто—то тихо вскрикнул, кто—то прижал ладонь ко рту, подавляя звуки, готовые вырваться наружу. Но паники не было, только глухая тишина, похожая на ту, что следует сразу после взрыва, когда ещё неясно, закончилась ли беда или только началась. Часы продолжали равнодушно отсчитывать секунды, не замечая трагедии, разыгравшейся в зале.
Профессор, недавно такой внушительный и уверенный, теперь казался хрупким и беззащитным. От него тянулась странная, неровная тень, словно даже свет растерялся и не знал, как теперь осветить тело, утратившее жизнь.
Анненков шагнул вперёд – без суеты и торопливости. Спешить было бессмысленно: случившееся уже перешагнуло черту, за которой невозможно что—либо изменить. Он остановился рядом с телом профессора, всматриваясь в лицо человека, с которым недавно спорил и которого больше не было. Исчезли слова, эмоции, аргументы – осталась только ясность осознания: линия жизни Вениамина прервалась окончательно и бесповоротно.
Следователь почувствовал, как реальность вокруг истончается, становится прозрачной, словно поверхность замёрзшей реки, готовая треснуть от малейшего нажима. Вечер, начавшийся торжеством справедливости, превратился в нечто иное, в точку, после которой нет возврата. В воздухе висела тяжёлая необратимость, превращённая в невидимую стену, не позволяющую двигаться дальше.
Никто не шевелился, никто не произносил ни слова, будто от любого движения или фразы зависело то, что случится дальше. Тишина стала осязаемой, превратилась в преграду, отделяющую их всех от привычного мира, оставляя единственный вопрос без ответа: что теперь будет?
Анненков стоял неподвижно, глядя на тело Рикошетникова, лежавшее совсем близко. Между ними пролегла невидимая черта, через которую уже невозможно было перешагнуть или стереть. Он понимал это ясно и спокойно, без драматизма, осознавая лишь простую и непреложную истину случившегося.
Смысл происходящего был слишком очевиден, чтобы нуждаться в объяснениях.
Анненков медленно перевёл взгляд на пустую коробочку, лежавшую рядом с профессором. Теперь она была всего лишь куском бесполезного пластика, отдавшим всё, что могла. Но он слишком хорошо помнил протоколы, чтобы ошибиться.
Первая капсула, которую принял профессор, не была ядом. В отчётах института её называли инструментом перехода сознания в искусственную нейросеть – модель сна, способную удерживать личность бесконечно долго. Это был мост в иную реальность, свободную от тела, законов и последствий поступков.
Вторая капсула оказалась самой обычной: примитивный яд, простой и функциональный. Её назначение заключалось в том, чтобы окончательно разорвать связь сознания с физическим миром. Никакой загадки или мистики – ясная точка, ставящая финал пути профессора.
Анненков понимал, что проиграл. Но не потому, что не успел задержать Рикошетникова или доказать его вину. Поражение оказалось куда глубже. Профессор вышел за рамки доступного правосудия, укрылся там, куда закон не мог дотянуться. Наказание и ответственность утратили значение – он был уже вне досягаемости.