Анненков молчал. Он внимательно оглядел стены, пол и дверь – всё идеально чистое. В этой чистоте была своя непристойность: словно комната сама вымылась после убийства. Он открыл ближайший ящик стола. Внутри лежала стопка аккуратно подшитых бумаг, записная книжка и флакон духов с едва уловимым ароматом. Женщина жила так, будто давно прощалась – чересчур тихо и аккуратно.
Сиротин шагал по комнате медленно, как волк, почуявший капкан.
– Либо она знала, кто войдёт, – проговорил он почти сочувственно, – либо этот кто—то двигался так, что воздух даже не дрогнул. Мгновенно, беззвучно. Ни царапины, ни скрипа. Только смерть, будто упавшая тень.
Иван продолжал смотреть на лицо Оксаны. Он не боялся мёртвых, но в её глазах застыло нечто тревожное, не отпускавшее его. Казалось, женщина что—то недосказала – и это не страх остановил её сердце, а чужая, властная воля.
– Вопрос не в том, как он вошёл, – сказал он наконец, – а как он сумел сделать это так, что не оставил после себя ничего.
Он снова посмотрел на экран ноутбука. Курсор мигал размеренно, словно отсчитывая шаги до следующей смерти.
Кабинет Рикошетникова встретил их тишиной, слишком выверенной для раннего утра. Воздух здесь казался плотным, словно старые страницы книг поглощали любой звук. Солнечные полосы падали на стол и кресло, не достигая углов, где стены и мебель застыли в почти музейной неподвижности.
Профессор сидел за письменным столом, сцепив пальцы в замок и глядя в пустоту перед собой. Щёки его ввалились, тени под глазами стали темнее, а седина у висков словно усилилась за ночь. Он выглядел не просто усталым – выжатым, будто слишком долго хранил в себе тяжёлую тайну.
Анненков сел напротив, не торопясь раскрывать блокнот. Он не спешил греметь бумагами и не снимал пальто. Его голос прозвучал ровно, без лишних интонаций:
– Где вы были прошлой ночью, Вениамин Степанович?
Профессор медленно повернулся к нему, будто ожидал этого вопроса, но каждый звук отнимал у него внутренние силы.
– В своей комнате, – ответ прозвучал сухо, без колебаний. – Лёг рано, последние события меня вымотали. Ничего не слышал, Иван Сергеевич, абсолютно ничего.
– Ваша комната находится в западном крыле, – продолжил Анненков, уточняя скорее для реакции, чем для протокола. – Убийство произошло в главной спальне второго этажа. Между вами двадцать четыре метра и два лестничных пролёта. Вы не слышали ни шагов, ни голосов, ни борьбы?
– Нет, – тот же сдержанный тон. – Я принял снотворное, прописанное мне давно. Вечером выпил таблетку и уснул крепко, проснулся только утром, когда вошёл Сиротин.
Анненков выдержал паузу, достаточно долгую, чтобы вызвать у собеседника неуверенность, но ждал он не слов – взгляда. Затем кивнул, сделал пометку, не отрывая от профессора глаз.
– Кто, по—вашему, мог войти к Оксане без шума и следов?
Рикошетников медленно поднял брови, воспринимая вопрос как провокацию. Пальцы его сжались сильнее, костяшки побелели.
– Кто угодно, – сказал он тихо, с едва ощутимой горечью. – Здесь слишком много людей, Иван Сергеевич. Слишком много взглядов, слишком много мотивов. В моём доме живёт крыса. Не в переносном смысле – буквально. Кто—то убивает, не скрываясь, на моей территории, среди моих людей. – Он резко поднял голову. – Думаете, это случайность? Софья, теперь Оксана? Это не цепочка трагедий, это план, целая кампания.
– Кампания? – переспросил Анненков, не моргнув.
– Против меня, – профессор подался вперёд, напряжённый, словно струна. – Всё это направлено на меня. Кто—то хочет меня уничтожить, но не физически – морально. Очернить, опозорить, растоптать репутацию: научную, личную, профессиональную. Всё сразу.
Он откинулся в кресле и глубоко вдохнул, глядя уже не на следователя, а в сторону, в левый угол стола. Там, под стеклом, лежали три фотографии. На одной – Софья, чёрно—белая, с лёгкой улыбкой и взглядом куда—то в сторону. На второй – мужчина в халате и очках, указывающий на диаграмму. Третья – выцветшая, старая фотография женщины в белом платье, держащей ребёнка. Профессор смотрел на них молча, долго.
Когда он снова заговорил, голос его звучал холоднее и ниже:
– Я всю жизнь строил. Не просто институт, Иван, а систему. Мозг, который работает на стыке сна и смерти. Я пошёл туда, куда другим запрещали даже смотреть. Теперь я плачу за это. Кто—то хочет стереть меня – из памяти, науки и самой жизни.
Анненков не возразил. Он просто смотрел, и в его взгляде не было согласия – лишь спокойное внимание. Он хорошо знал это состояние: когда человек теряет почву под ногами и начинает объяснять происходящее, возводя защитную стену. Признать хаос значило бы рухнуть.
Профессор замолчал. Лицо его снова стало твёрдым, почти каменным. Руки сцеплены в замок, поза человека, который уже не оправдывается – он ждёт, когда правда сама упадёт на стол, словно нож.