– Мы беседовали, – продолжил Родион. Голос его звучал ровно, чуть приглушённо, с редкой ясностью для его возраста. – Без конкретных тем. О доме, о прошлом. Она спрашивала о Лене, дочери моей двоюродной сестры, вспоминала своюсестру. Была отстранённой, словно мысленно с кем—то спорила. Я не расспрашивал. Иногда человеку нужно просто, чтобы кто—то молчал рядом.
Он замолчал ненадолго, словно вспоминал детали. На лице не было эмоций – только лёгкая напряжённость вокруг губ.
– Потом она сама поднялась, попрощалась и поблагодарила за разговор. Очень тихо и спокойно. Я ещё подумал, что редко кто так умеет – спокойно прощаться, будто всё уже решено заранее.
Анненков чуть приподнял брови, не глядя на собеседника прямо. Его взгляд скользнул по подлокотнику кресла, задержался на складках брюк пожилого человека.
– Во сколько это было? – спросил он тихо.
– Примерно без десяти час, может, чуть раньше. Я не смотрел на часы. Минут через пятнадцать поднялся к себе. В её комнате горел свет, я не стал стучать, не видел смысла.
– Она выглядела расстроенной?
Родион слегка нахмурился, губы дрогнули.
– Нет. Встревоженной – да. Но не истеричной, не нервной в обычном понимании. Скорее, сосредоточенной. Будто обдумывала сразу несколько важных вещей.
Анненков записал эту короткую фразу и подумал: «Важных, но невысказанных».
– Она упоминала кого—нибудь? – уточнил он.
– Нет. Ни имён, ни намёков, – Родион развёл руками. – Только раз произнесла: «Некоторые вещи легче видеть ночью». Я спросил, что она имеет в виду, но она лишь улыбнулась.
Голос его не дрогнул, взгляд стал рассеянным. Казалось, он говорил не следователю, а самому себе, стараясь ничего не исказить.
– Вы слышали что—нибудь ночью? – спросил Анненков после паузы.
– Нет, абсолютно ничего. Даже скрипа. Я обычно чутко сплю, но в ту ночь не было ни звука. Будто дом замер вместе с ней.
Это прозвучало искренне, без пафоса и даже без горечи – скорее осторожно, как говорят о том, чему не могут найти объяснения.
Следователь закончил запись и поднял глаза. Родион снова смотрел в пол; лицо его было спокойным, без тревоги, лишь с усталостью, начавшейся задолго до этой ночи.
Но что—то не укладывалось в его рассказе. Не ложь, а тишина – будто между строк притаилось нечто ещё, не озвученное. Не из злого умысла, а чтобы не разрушить хрупкий баланс.
Они стояли возле лестницы, где ковёр глушил шаги, а потолочный свет едва задевал стены. В воздухе висел слабый запах пыли и старого лака. Обычный коридор, но сегодня в нём чувствовалась недосказанность, словно тени задерживались чуть дольше, чем должны.
Милена прижалась к стене, словно искала в ней опору. Пальцы нервно сжимались в ладонях. Она резко поправила волосы, будто этим могла отогнать беспокоящие её мысли.
Анненков не стал вести её в кабинет – иногда место значит больше слов. Здесь, среди стен и шагов, словно сохранилось что—то живое, готовое проявиться в любой паузе.
– Милена Робертовна, – произнёс он тихо, – вы что—нибудь слышали ночью?
Женщина ответила не сразу. Казалось, она ждала, пока вопрос уляжется, или надеялась, что он исчезнет сам собой. Голос прозвучал чуть тише обычного:
– Да… Я слышала шаги. Где—то после полуночи, ближе к часу. Не громкие, спокойные. Прошли по коридору, как всегда.
– Как всегда? – Анненков переспросил негромко, почти без нажима, но она уловила вопрос.
– Здесь постоянно кто—то ходит, – она едва заметно пожала плечами. – И днём, и ночью. Люди встают, идут за водой, ищут лекарства, звонят. Я часто слышу шаги и не всегда знаю, кто именно. Не придала этому значения, Иван Сергеевич.
Иван отметил, что голос её не дрожал, но уверенности в нём тоже не было. Только напряжённая сдержанность, словно женщина сама приказывала себе держаться ровно. Он сделал пометку в блокноте – не слова, а короткую черту: «не придала значения».
– Вы не подошли посмотреть?
– Нет, – быстро ответила она, слишком быстро. – Я решила, что это Павел, он часто поздно возвращается. Или профессор. Или…
Она замолчала. Недосказанность повисла в воздухе, не дав ей закончить фразу.
– Или? – тихо повторил Анненков, не позволяя уйти от ответа.
Милена отвела взгляд, глаза её скользнули по стене, двери напротив, затем вверх, будто она искала подтверждения, что мир остался прежним, и не находила.
– Или кто—то… просто шёл, – произнесла она наконец. – Бывают шаги, которых не ждёшь. Думаешь – мало ли кто. А утром… – она снова замолчала.
– Что именно вы услышали? – Анненков говорил ровно. – Вес шагов, темп, звук подошвы, направление?
– Мужские, не тяжёлые, – она нервно потёрла шею, взгляд скользнул к лестнице. – От комнаты Оксаны и обратно. Медленно, один раз. И всё. Я… не помню точно.
Он почувствовал, как в её словах усиливается внутренняя борьба. Она не лгала, но и не говорила всей правды. Казалось, за каждой её фразой стояло не «не знаю», а «боюсь сказать».
– Вы узнали звук шагов?
Милена сжала губы и покачала головой.
– Может быть. Но я не хочу ошибиться. Здесь всё звучит иначе после всего случившегося.