– Они проверяли это на множестве объектов, – тихо сказала Лиза. – Софья была не единственной.
– Но она единственная, кто умер, – резко ответил он.
Лиза промолчала, опустив взгляд, и медленно провела ладонью по колену, будто искала в себе оправдание, но ничего вслух так и не произнесла.
Анненков поднялся, подошёл к подоконнику и взял ещё одну папку. Внутри был скан протокола: две подписи, печать и дата. В приложениях значились аудиофайлы. Он провёл пальцем по номеру и остановился на приписке внизу: «Материалы предназначены для внутреннего пользования. Без права копирования».
– Эти данные не просто не регистрировались, – сказал он. – Их сознательно исключили из основного оборота.
Лиза не двигалась. Он видел, что ей плохо – её слегка знобило, хотя в комнате было тепло. Внешне девушка не дрожала, но мелкие подёргивания мимических мышц выдавали внутреннее напряжение, различимое лишь по едва заметному движению век и уголков губ.
– Ты знала, что они её использовали? – спросил он.
– Я знала, что она участвует, – с задержкой ответила Лиза, – но не думала, что так.
– Ты знала, – повторил он уже не вопросительно, а утверждающе.
Анненков снова сел и сложил бумаги перед собой, руки же остались лежать на коленях. Внутри него росло не возмущение – совсем иное: непонимание, как это допустили. Не конкретные люди, а весь институт, сама система, документы, в которых страх был скрыт за формальностями. В них не звучал крик, но между строк явно угадывался тихий ужас.
– Это не просто эксперименты, – проговорил он. – Это было вторжением в психику, в глубинные механизмы воли, выбора и сопротивления внешним воздействиям.
Анненков смотрел перед собой, хотя видел только строки протокола и фигуру девушки, ставшей подопытным объектом. Не ту Софью, с которой он никогда не был знаком лично, – а другую, обезличенную, сидевшую в лаборатории с наушниками на голове и повторявшую заученные фразы, не представляя последствий своих слов.
Он снова наклонился к бумагам и ещё раз пролистал их – не для проверки, а пытаясь понять причину. С каждым новым просмотром тяжесть внутри него не уменьшалась, а усиливалась. И это была не скорбь, а ощущение столкновения с чем—то более глубоким и страшным, чем просто преступление, – с посягательством на природу человека.
Анненков осторожно перевернул ещё один лист, словно не желая потревожить записанное на нём. Свет лампы лёг острым углом, и буквы казались темнее. Заголовок раздела подчёркнут: «Модули вербальной активации. Этапы внедрения».
Таблица была выстроена с военной аккуратностью и начиналась со строки: «Фаза 1 – установочная». Ниже следовали короткие фразы с номерами, комментариями и реакциями. Он медленно проводил пальцем по каждой строчке, задерживая взгляд:
«Он пришёл» – автоматическое изменение дыхания, переход в ожидание.
«Ты знаешь» – резкое расширение зрачков, тревожность.
«Я видела» – остановка речи, кратковременная амнезия.
«Время настало» – запуск моторной активности, бессознательные действия.
«Он смотрит» – ступор.
«Это он сделал» – приписка от руки: «Возможность логического коллапса, риск полной фрагментации самосознания при значительных нагрузках. Применять только при контроле».
Рядом стояла пометка красным маркером: «Критическая».
– Смотри, – сказал Анненков, пододвигая лист ближе к свету. – Вот эта. Последняя строка.
Лиза молчала. Она сидела ближе к шкафу, не меняя позы, словно скованность стала частью её тела. Дышала ровно, но пальцы всё время сжимали край кресла.
Анненков читал вслух медленно, выверенно. Будто примерял фразы на слух, отмеряя каждое слово, как будто их сочетание могло разомкнуть в человеке нечто скрытое. Простые звуки, внешне безопасные, но выстроенные по точным инженерным принципам – как инструкция по разрушению.
– «Это он сделал», – повторил он. – Та же формулировка, что и в отчётах. Без искажений. Не крик, не обвинение. Как будто это говорил не человек, а внешний импульс – тот, кто заложил в неё цепочку команд. Вероятно, разработчик или оператор, имевший доступ к активации. Но главное: этот «он» – не из окружения Софьи. Это фигура без лица. Техническая функция. Для неё он был не личностью, а пусковым механизмом. И её слова – не выбор, а сработавший рефлекс.
Лиза подняла взгляд. Впервые в нём проступила тревожная сосредоточенность, близкая к испугу.
– Ты думаешь, она сказала это неосознанно? – спросила она.
– Я не думаю, – ответил Анненков. – Я уверен. Это не её мысль. Это встроенный блок. Последовательность слов сработала как команда. Команда на завершение.
Он не отрывал взгляда от документа. Всё в этом разделе дышало искусственностью – повторяемость, стерильная структура, холодная логика. Но за этим ощущалась паника. Не в тексте – в попытке замаскировать масштаб происходящего. На следующей странице значилось: «В случае непреднамеренного срабатывания возможны побочные эффекты – психоз, физиологический сбой, остановка реактивной функции мозга».
Лиза поднялась. Не резко, но так медленно, словно движение далось с трудом. Она подошла к столу, опёрлась о край ладонью и прочла ту же строку.