– То есть смерть могла быть не результатом внешнего вмешательства, а внутренним сбоем? – произнесла она ровно.
Анненков кивнул.
– Если верить этим материалам – да. Кто—то или что—то запустило механизм. Нажал на кнопку. И дальше началось то, что нельзя было остановить. Нейросеть приняла сигнал, тело подчинилось.
Он отложил лист в сторону. Смотрел не на Лизу и не на бумаги – куда—то в пустоту, пытаясь удержать в сознании непрерывную линию событий.
– Её не просто использовали. Не просто наблюдали. Её собрали заново. Из фраз, реакций, команд. А потом – активировали.
Повисла тишина. Не напряжённая – плотная. В ней уже не было растерянности, только холодное осознание. Лиза снова села, прикрыв глаза, словно пытаясь отгородиться от очевидного.
– Тогда это не было убийство, – сказала она. – Это был запуск. Как будто кто—то нажал на кнопку и ушёл.
– Да, – подтвердил Анненков. – И, если это действительно так, след ведёт не к человеку. След ведёт к системе. К алгоритму, в котором смерть – не цель, а побочный эффект.
Он снова взял документ. Посмотрел на подпись. Инициалы, выведенные неровной рукой. Ни имени, ни должности, ни указаний на авторство.
– Здесь не указано, кто это сделал. Только структура. Как будто испытуемые – не личности, а объекты. Как будто речь шла не о людях.
Он почувствовал, как к горлу подступила горечь. Не от слов. От значения. Не было убийцы. Не было действия. Была последовательность. Отлаженная, хладнокровная. А Софья – всего лишь переменная, вставшая в нужную строку.
Он откинулся на спинку стула. Лампа продолжала светить, вырисовывая резкие тени по краям бумаги. Слова оставались на месте, но смысл в них становился всё тяжелее. Не потому, что они что—то объясняли, а потому, что исчезла последняя надежда на неопределённость. Всё складывалось. Слишком логично.
Анненков наклонился к столу и медленно провёл пальцем по последней фразе: «в случае совпадения внутренних маркеров – необратимый сбой».
Он вновь представил момент смерти Софьи – так, как его описывали свидетели: без крика, без сопротивления, только одна фраза, произнесённая ровно, чужим голосом, будто завершалась заранее заложенная программа.
Он отложил бумагу и попытался связать происходящее с тем, что уже знал.
– Они не просто наблюдали. Они собрали её заново – из фраз, реакций, команд. А потом включили.
Лиза вернулась на своё место и прикрыла глаза, словно хотела закрыться от происходящего.
– Значит, это всё—таки убийство, – произнесла она. – Только не руками, а через кнопку. Но результат тот же.
– Согласен, – кивнул Анненков. – За этим механизмом стоял конкретный человек. Кто—то дал команду, разработал схему, внедрил фразы. Да, всё сработало автоматически, но это не отменяет вины того, кто намеренно всё включил. Это и есть убийство – совершённое не физически, а через систему.
Он снова взял документ. Подписи были неразборчивы – ни имён, ни фамилий. Всё обезличено. Только структура. Как будто людей в ней не существовало.
– Здесь не указано, кто это создал. Ни одной конкретной личности. Словно всё – дело не одного, а всей машины.
Он почувствовал, как подступает тяжесть. Не гнев, не страх – холод. Не было убийцы. Была программа. А Софья оказалась в ней последним элементом.
Анненков откинулся назад. Свет по—прежнему ложился на страницы. Слова оставались, но теперь он знал: за ними нет случайности. Всё шло по порядку. По логике. По инструкции.
Он снова посмотрел на последнюю строку: «Если совпадут внутренние сигналы – произойдёт сбой».
И вспомнил: Софья просто упала. Без звука. Кроме одного слова. Без борьбы. Как будто завершила то, что было решено заранее.
Нейтральное здание нейрофизиологического центра встретило Анненкова стерильной тишиной и ровным светом. Его провели в переговорную – просторную комнату с пластиковыми стенами, металлическим столом и резким флуоресцентным освещением. Всё было до безличности правильным – без следов человеческого присутствия.
На противоположной стороне уже ждали трое – двое мужчин и женщина, все в белых халатах, с папками, полными распечаток, графиков и протоколов.
Этим людям Анненков заранее передал материалы Лизы: копии протоколов, ЭЭГ, фрагменты переписок и видеозаписей. Он надеялся, что независимая экспертиза даст не только оценку, но и решится назвать происходящее своими именами. Здесь не было страха перед Рикошетниковым, не было давления. Только метод, данные и понимание последствий.
Первым заговорил мужчина с сединой у висков. Листая распечатки, он будто перечитывал знакомое:
– Мы изучили всё, что вы прислали. Работа проведена большая, но… признаться, тревожит сама логика происходящего. Если формально – никаких нарушений: подписи есть, показатели в пределах нормы. Но если рассматривать комплексно…
– Меня интересует не формальность, – перебил Анненков. – Я хочу услышать: имело ли место вмешательство, потенциально опасное для жизни?
Мужчина задержал взгляд. Потом переложил папку и заговорил осторожнее: