– Программа, которую мы изучили, основана на стимуляции остаточной нейроактивности. Это предельно тонкая зона. Капсула, которую она приняла, не мониторинг – это запуск. При сбое или ошибке настройки возможно поведение, граничащее с расщеплением восприятия. Да, по бумагам всё чисто. Но в науке бывают вещи, не укладывающиеся в графики. Особенно если речь идёт о сознании.
Женщина, моложе, но с жёстким взглядом, отодвинула вперёд свою папку.
– Отмечу: на последней странице протокола, который вы прислали, есть приписка от руки. Она не зарегистрирована в системе.
Там было написано: «При усилении тревожного фона активность считать нестабильной», что прямо противоречило последующему официальному заключению.
– То есть кто—то знал о симптомах? – уточнил Анненков.
– Кто—то знал или, по крайней мере, видел, но предпочёл не включать это в итоговый отчёт.
– Значит, рисками пренебрегли?
– Скорее выбрали трактовку, безопасную для разработчиков. Но не для испытуемой.
Второй мужчина, до этого молчавший, подал голос:
– Мы провели независимый анализ ЭЭГ. То, что зафиксировано за сутки до смерти – не просто реакция на раздражители, а явный паттерн запущенной десинхронизации. Мозг уже начал переход в автономный режим, в то время как тело оставалось активным. Такое состояние крайне опасно, его нельзя считать нормой, даже если показатели формально в допуске.
Анненков долго смотрел на распечатку, не поднимая головы:
– Почему никто не остановил эксперимент?
Мужчина с сединой пожал плечами:
– Потому что всё было организовано так, чтобы остановка не потребовалась. Система заточена на результат, а не на безопасность. И никто не хотел брать ответственность за вмешательство – проще дождаться конца.
– Конца, – повторил следователь, – который мог быть запрограммирован?
– Мы не можем этого утверждать, – ответила женщина. – Но параметры указывают, что капсула могла сработать именно так, как задумано. Это не ошибка, а следствие общей архитектуры эксперимента.
Разговор продолжался около часа. Анненков задавал вопросы, получал сдержанные и точные ответы. Собеседники говорили с уверенностью людей, привыкших к границе между научным исследованием и этикой. Для них всё было цифрами и данными – формально правильно, по существу – провально.
Покидая переговорную, Анненков чувствовал себя не просто усталым, а опустошённым. Он не получил откровенного признания, но услышал достаточно. Теперь он понимал: за протоколами стоял человек. Тот, кто всё рассчитал и утвердил, кто сознательно допустил происходящее.
Дома Иван не сразу закрыл за собой дверь. Прислушался – будто ждал каких—то звуков: шагов соседей, лифта или хлопка двери. Но было тихо – стерильно и отчуждённо. Он медленно снял куртку, бросил её на стул, прошёл на кухню, зажёг свет и тут же погасил его – пить чай или есть он не собирался. Всё, что было нужно, – покой, не для отдыха, а для того, чтобы собрать в голове цепочку событий. Но цепочка не складывалась.
Иван сел в кресло, включил настольную лампу и разложил перед собой бумаги, оставшиеся после встречи. Графики, цифры, формулировки. В отдельной папке – выводы внешних экспертов: точность, выверенность и безэмоциональный стиль. Как будто речь шла не о человеке, а о техническом параметре. Ни сожалений, ни тревоги – ничего.
Он вновь пролистал страницы, пытаясь уловить то, что ускользало. Протоколы не расходились с фактами, но ни один не содержал ощущения реальности. В документах оставались лишь формализованные следы системы – холодная логика, бездушные допуски, за которыми исчезала сама личность Софьи.
За окном постепенно затихал город. Машины редели, люди расходились по домам. Всё это словно происходило в другом мире, где никто не знал, что чей—то эксперимент может обернуться смертью.
Ближе к полуночи зазвонил домофон. Иван поднялся мгновенно – будто ждал звонка. Лиза стояла на пороге без слов, без сумки, без лишних движений, словно всё заранее было решено. Он открыл дверь, не поздоровавшись, не спрашивая. Просто впустил. Она прошла, разулась и повесила пальто. Они не обменялись ни единым словом.
Слова были лишними. Всё, что можно было сказать, уже прозвучало – в отчётах, в паузах между вопросами, в глазах тех, кто отводил взгляд при упоминании фамилии Волковой.
Они оказались в спальне, и происходящее перестало быть просто набором жестов. Это не было утешением или попыткой согреться – только стремлением друг к другу, рваным, глубоким, почти отчаянным. Лиза медленно снимала одежду, будто сбрасывая не ткань, а весь накопившийся груз: страх, вину, бессилие.
Он коснулся её плеча, провёл ладонью вниз по спине – осторожно, с невыраженной нежностью, которой не требовалось слов. Их дыхание смешивалось, движения становились плавными, тягучими, наполненными предельным вниманием друг к другу, к коже, теплу, которое наконец—то можно было разделить. Лиза выгнулась, без сопротивления впуская его, и в этот момент между ними исчезли все границы.