Она не отвела взгляда, не спряталась, смотрела ему прямо в лицо, словно только сейчас действительно его увидела. Он целовал её медленно, с паузами, с почти запоздалой уверенностью, что это не просто близость, а решение. Их тела сливались в едином ритме, и в этом движении была не только страсть, а сама жизнь, которая стремилась подтвердить своё продолжение. Не агрессия, не резкость, не утоление, а попытка остаться людьми в мире, где это становилось всё сложнее. Потом они лежали переплетённые, и слова были уже не нужны.
Позже, устроившись рядом, он посмотрел в потолок. Лампу не зажигал – в полумраке комната казалась честнее. Его ладонь по—прежнему лежала на её животе. Лиза молчала, дышала ровно, но он знал – не спит, её дыхание оставалось внимательным и контролируемым.
Между ними царила тишина – не пустая, а насыщенная тем, что произошло, тем, что осталось не высказанным, но понятым. И именно в этой тишине внутри Анненкова начало прорастать то, что вскоре оформится в решение. Мысли возвращались к документам, к лицам, к словам, сказанным за закрытыми дверями – и всё это уже невозможно было вытеснить. То, что прежде было догадкой, теперь становилось знанием. А знание требовало действия.
– Они знали, – тихо проговорил он. – И не только знали. Они допустили это. Просчитали риски и всё равно продолжили. Я видел это в их лицах – ни замешательства, ни колебаний, ни попыток оправдаться. Всё было не случайностью и не ошибкой, а осознанным выбором. Решением, принятым холодно, без раздумий о последствиях.
Лиза ничего не ответила – лишь придвинулась ближе, медленно, с осторожностью, будто решаясь на движение. Прижалась щекой к его плечу, задержалась, словно ища в прикосновении точку равновесия. И только спустя несколько секунд, вдохнув глубже, заговорила спокойно, с твёрдостью в голосе:
– Они знали, что с ней происходит, но не остановили. Не хотели или ждали, что произойдёт нечто большее. Что это даст им результат.
Иван сжал пальцы на её животе – не сильно, но достаточно, чтобы дать понять: услышал, согласен, тоже дошёл до этой мысли.
Он неторопливо поднялся с постели и подошёл к окну, не открывая его – за стеклом царил январский холод, а на краях рамы белел иней. Он просто смотрел наружу: пустой тротуар, редкие фонари, ветви деревьев, шевелившиеся под слабым ветром. Сделал вдох – воздух в комнате был тяжёлым и сухим, но не безжизненным, и в этом вдохе он понял, что—то внутри уже изменилось. Теперь это было не просто расследованием, теперь оно стало личным. Он двигался туда, где граница между этикой и преступлением стёрта окончательно, и назад дороги не будет.
Вернувшись, он сел на край постели. Лиза закурила, выпустила дым в тишину, снова повисшую между ними. Но теперь молчание не было неловким – оно наполнялось пониманием: всё сказано, всё услышано, больше не нужно слов.
Решение Анненкова было окончательным: он не отступит. Перед ним система, где протоколы важнее жизней, где равнодушие скрыто регламентами, где человек становится строкой статистики. Он пойдёт против неё не ради принципов, а потому что иначе это будет повторяться вновь. Следующая смерть снова окажется «случайностью», очередной отчёт спрячет следы. Он этого не допустит – слишком много уже потеряно. Это дело стало личным. Не ради абстрактной правды, а чтобы не позволить этому стать нормой. Потому что Софья не могла умереть зря. Потому что за её смертью последуют другие. Потому что кто—то должен сказать «нет». И потому что теперь в нём уже не страх – гнев.
Анненков вошёл в приёмную руководителя Следственного управления СК, Романа Кирилловича Сумятина, коротко доложил о себе. Секретарь, не отрываясь от экрана, кивнула:
– Проходите, он уже вас ждёт.
За окнами кабинета тянулся мокрый после дождя чёрный прямоугольник внутреннего двора, подсвеченный редкими фонарями. Несколько силуэтов курили у бокового выхода, негромко переговариваясь и следя за отблесками фар на мокрых стёклах. Свет с улицы разбивался о грязные окна, оставляя тусклые пятна на полу кабинета.
Но воздух в кабинете был другим. Сегодня в нём не было ни рутины, ни усталости – только плотное, настороженное ожидание. Иван вошёл внутрь и прикрыл дверь без стука – так они заранее условились. Документы держал под мышкой, флешку – крепко зажатой в ладони. Сумятин поднял голову и сразу отложил ручку. Он сидел спокойно, без обычной скуки и вальяжности; взгляд его был уставшим, но внимательным.
– Доклад у тебя? – спросил он без лишних формальностей.
– Здесь, – Анненков выложил на стол бумаги: распечатки, копии протоколов, диаграммы ЭЭГ, заключения экспертов, фрагменты писем, расшифровки – всё, что удалось собрать за последние дни и что лишало его сна.
Роман Кириллович перелистнул верхнюю папку, промолчал, потом кивнул на флешку:
– Что там?
– Видео. Фрагменты сеансов. Архив внутренней переписки без маркировки, логи входов. Есть подтверждение редактирования документов задним числом.
Начальник снова замолчал. Читал медленно, словно не верил своим глазам, но удивления не выражал.
Не дожидаясь вопросов, Анненков заговорил сам: