Ответа не последовало. Павел осторожно толкнул дверь, не дожидаясь приглашения. Внутри царил порядок, однако ощущение покинутости не исчезло. Всё выглядело не так, как обычно: словно пространство слегка сместилось. Книга на ночном столике лежала корешком вверх – Родион такого не допускал. Светильник был выключен, но провод натянут, будто его резко дёрнули.
Сделав пару шагов внутрь, Павел остановился. Его охватило неприятное, липкое чувство, словно кто—то смотрел ему в спину. Он вышел обратно в коридор и спустился на этаж ниже, на мгновение замерев перед дверью гостиной.
Там было темно, свет не горел. Дверь была неплотно прикрыта. Павел осторожно её толкнул.
Скрип двери был тихим, но резким. Павел шагнул внутрь и потянулся к выключателю, однако нажимать не стал – остановился, давая глазам привыкнуть к темноте. Шторы были задернуты, камин не топился, а в кресле у окна кто—то сидел.
Сначала он различил лишь напряжённый силуэт с высоко поднятыми плечами – словно человек всматривался или вслушивался в темноту.
– Родион Михайлович? – Павел шагнул вперёд. – Это ты?
Фигура резко дёрнулась – не встала, а именно вздрогнула от испуга. Старик вскочил на ноги, будто ожидал не голоса, а удара. Свет из лестничного пролёта на миг высветил его лицо: бледное, вытянутое, с широко раскрытыми глазами. Он смотрел на Павла не как на родственника, а как на незваного свидетеля.
– Всё в порядке? – Павел поднял ладони, показывая, что не собирается приближаться.
Родион не ответил, резко отвернулся и быстро направился к выходу. Прошёл мимо, не глядя, едва задев плечом. На лестнице почти побежал, и вскоре наверху хлопнула дверь и щёлкнул замок.
Павел остался в темноте, неподвижно слушая, как кровь стучит в висках. Затем медленно повернулся к креслу и подошёл ближе. Ткань на сиденье ещё хранила тепло, на полу валялась вязаная перчатка. Он поднял её, повертел в руках и положил на столик.
Комната казалась чужой, словно в ней только что произошло что—то недопустимое. Павел вышел, прикрыл за собой дверь и, поднявшись к себе, впервые заперся на ключ.
Анненков вернулся к особняку около девяти утра и на этот раз не стал оставлять машину у ворот – въехал во двор, остановившись ближе к крыльцу. Дышалось тяжело: мороз был неглубокий, влажный, с запахом прошлых углей и позднего снега. Дом выглядел молчаливым и слегка съёжившимся, будто наблюдал за улицей сквозь покрытые инеем окна.
Следователь вошёл без стука. Внутри было тепло, но неуютно. Тишина казалась сдержанной, словно удерживала в себе нечто важное. Свет сквозь замёрзшие стёкла падал на пол бледными полосами, будто прочерчивая границу между реальностью и тревожными догадками. Он остановился у кухонного стола, согревая ладони о фарфоровую чашку, но не пил – прислушивался к дому, ожидая, что тишина сама выдаст какой—нибудь звук: скрип, вздох, любой знак, нарушающий видимость покоя.
Милена двигалась бесшумно, как умела. Её осторожность была отточена десятилетиями жизни в этом доме: она знала, где скрипят половицы и на чём лучше не задерживать взгляд. На ней был тёмный шерстяной халат с едва заметной, безупречно пришитой заплаткой на правом локте. Волосы собраны в низкий узел, несколько выбившихся прядей она машинально поправила на ходу.
Её лицо было внешне спокойно, однако глаза выдавали напряжённость, накопленную за бессонные ночи и тревожные дни. Переступив порог кухни, она сразу поняла, что Анненков ждал именно её – и не ради вежливости, а с конкретной целью. Она взглянула на него коротко, без лишних жестов, подтверждая готовность говорить.
– Спасибо, что нашли минуту, – сказал он, указывая на стул напротив.
– Если речь о Родионе Михайловиче, – ответила Милена, садясь и поправляя рукав, – то мне кажется, мы давно упускаем нечто важное. Не знаю, что именно, но с каждым днём тяжелее делать вид, будто всё в порядке.
– Расскажите подробнее, – попросил Анненков. – Желательно с самого начала. Я хочу понять, когда началось это… отдаление.
Милена медленно кивнула, опустила взгляд, словно собираясь с мыслями, задержалась дольше обычного и затем заговорила:
– После смерти Софьи он стал тише, и это было сразу заметно. Он никогда не был разговорчив, но раньше его молчание казалось просто особенностью характера, теперь – иначе. Оно не просто продолжается, а будто скрывает что—то важное. Он почти не ест, иногда даже не спускается к столу. Когда я приношу еду, часто не открывает. Если открывает – смотрит мимо. Иногда кажется, что он даже не узнаёт меня.
– Вы сказали «скрывает». Что именно, по—вашему, он скрывает?
Милена отвела взгляд, затем снова посмотрела на него:
– Я не могу знать наверняка. Но иногда слышу, как он разговаривает сам с собой. Не просто бормочет, а будто кому—то отвечает. Позавчера я проходила мимо его комнаты – дверь была неплотно прикрыта, и я услышала его голос. Он сказал: «Софья знала. Слишком рано. Она не должна была». Затем последовала длинная пауза, после которой он произнёс: «Теперь всё идёт к неизбежному». И замолчал.
– Вы уверены в этих словах?