– Я был для неё стариком на краю дома, человеком с пылью в книгах и голове. Её интересовал не я, а то, о чём я напоминал. Не думаю, что она всерьёз слушала меня. Скорее искала подтверждение своим мыслям.
Анненков наклонился вперёд:
– Но вы чувствовали её беспокойство? Было ли ощущение, что она держит в себе больше, чем говорит?
Родион медленно кивнул:
– Она всегда была сдержанна, но за этим спокойствием что—то двигалось. Я замечал, как она подолгу стояла у окна, смотрела на вещи так, будто они о чём—то ей напоминают. Этим она не делилась ни с кем. Это была её тревога, её тайна.
– Вы не знаете, с кем она могла соприкасаться? О ком могла волноваться или, наоборот, кого могла бояться?
– В этом доме? – коротко усмехнулся Родион. – Здесь страх живёт в молчании. Тут не шепчутся, тут хранят всё за взглядом или его отсутствием. Вы, следователь, ищете слова, а здесь всё решается взглядом.
Анненков на мгновение отвёл глаза.
– Я понимаю, вы не обязаны доверять мне. Но я ищу не виновного, а точку, откуда началось разрушение. Софья умерла – это факт, с которым не поспоришь. Но мёртвое тело – лишь следствие. Меня интересует то, что было до.
Родион медленно выдохнул, посмотрел на чашку, потянулся к ней, но не взял.
– До было многое. Беседы, лёгкие улыбки. Однажды она принесла мне газетную вырезку – некролог. Я тогда подумал: зачем? Мы не обсуждали смерть. Возможно, она готовилась. Или проверяла, как я отреагирую.
– Вы сказали, что она не принадлежала дому. Это ваше ощущение или её?
– Моё. Софья так и не стала частью этого дома, не сблизилась ни с Павлом, ни с Миленой, ни с Оксаной. Не возникло того человеческого тепла, которое появляется между людьми, живущими под одной крышей. Она всегда стояла у порога, даже сидя за одним столом с нами.
– Простите, но вы не ответили. Была ли у неё с кем—то ссора?
– Здесь не ссорятся. Здесь просто отодвигают стул чуть дальше, не закрывают до конца дверь, говорят тише, когда кто—то входит. Здесь всё происходит на полутонах, и, возможно, именно в этих полутонах и скрывалось всё важное.
Анненков поднялся и прошёлся по ковру от камина и обратно.
– Последний вопрос. Если бы вам пришлось указать направление – куда мне смотреть?
Родион помолчал и ответил негромко:
– Я бы смотрел не на того, кто говорит громче всех, а на того, кто всегда рядом и ничего не спрашивает. Молчание – самая страшная форма участия.
Анненков не сразу откликнулся, будто переваривал услышанное, затем спросил:
– Вы хорошо знали Оксану?
– Мы прожили под одной крышей много лет, – ответил Родион, глядя на стол. – Не то чтобы близко, но достаточно, чтобы заметить, когда человек меняется. Хотя, честно говоря, я никогда не пытался её понять глубоко. Мы мало общались.
– Она изменилась перед смертью?
– Возможно. Но с возрастом начинаешь думать, что молчание – не всегда тайна, иногда это просто усталость. Может, её действительно что—то беспокоило, а может, думала о своих делах. Я не задавался этим вопросом.
– Но вы ведь видели её состояние?
– Видел, что она была сама по себе. С ней случалось такое и раньше. Последние дни она казалась тише обычного, но я списал это на возраст. Или плохой сон. Или усталость от нас всех. Такое бывает, когда слишком долго живёшь в одном доме.
– Думаете, она что—то поняла?
– Если и поняла, то не делилась. Даже если хотела – я бы не услышал. У меня нет привычки вслушиваться в намёки людей, с которыми я не слишком близок.
– Но всё—таки, её смерть неожиданна…
– Неожиданна? Когда человека душат, это всегда неожиданно, не находите? – тихо сказал Родион. – Я уважаю вашу работу, Иван Сергеевич. Но в случае с Оксаной у меня нет оснований ни подозревать, ни оправдывать. Я не знаю, что с ней случилось. И не думаю, что когда—нибудь узнаю. Как и вы.
Анненков кивнул без лишних слов, показывая, что услышал и понял. Он надел пальто, забрал перчатки с каминной полки.
Родион остался стоять у окна, глядя в серый зимний свет, словно на старую фотографию. В гостиной снова воцарилась тишина, нарушаемая только размеренными ударами часов, отсчитывающих время, будто ничего не изменилось.
Ночью дом звучал иначе. Точнее, он почти не звучал вовсе. Густая тишина впитывалась в стены, ковры и портьеры, а удары часов на лестничной площадке доносились глухо, словно из закрытого ящика.
Павел поднялся наверх с чашкой недопитого чая, собираясь запереться в комнате и пролистать несколько страниц перед сном. Проходя мимо двери Родиона, он заметил, что она слегка приоткрыта, и замедлил шаг. В комнату падал тёплый жёлтый свет из коридора, освещая край ковра и ножку старого стула у стены. Комната выглядела пустой. Плед, обычно аккуратно лежавший на подлокотнике, валялся на полу. На столе стояла неубранная чашка. Воздух был холоднее, чем в остальном доме, словно здесь оставили открытым окно.
Павел замер на пороге и прислушался. Тишину нарушил лишь одинокий щелчок лестничной ступени, словно дерево давало усадку. Павел тихо постучал костяшками пальцев по дверному косяку:
– Дядя Родион?