Днём дом звучал иначе. Голоса и шаги исчезали, оставаясь лишь в памяти старых стен, теперь же раздавались только редкие вздохи деревянных половиц, тихий скрип дверей и шелест веников. Тишина не давила, но и не отпускала.
Милена неторопливо протирала пыль с подоконников, стирала влажной тряпкой невидимые никому пятна, которые раздражали её своей бессмысленной формой. Она двигалась спокойно и методично, без лишних движений, привычно поддерживая тот идеальный порядок, где даже тени занимали строго отведённые места.
Подойдя к лестнице на второй этаж, где располагалась комната Родиона Михайловича, Милена ненадолго задержалась у перил, поправила передник, взяла щётку и направилась в коридор западного крыла. Там было прохладно и полутемно, окна открывали редко, и в воздухе висел мягкий запах старой штукатурки. Свет из окон падал на пол косыми полосами.
Она никого не ожидала увидеть, тем более старика. Родион появился внезапно, будто вынырнув из сумрачного угла. Он шёл быстро и сутуло, опустив голову и сжав кулаки. Под мышкой он нёс какой—то свёрнутый листок бумаги, мелко дрожавший вместе с его дыханием. Проходя мимо Милены, он даже не взглянул на неё, не поздоровался и не проронил ни слова.
Остановившись у своей двери, он неловко достал из кармана ключ и дольше обычного возился с замком, словно пальцы отказывались слушаться. Замок громко щёлкнул. Родион быстро скрылся в комнате и трижды повернул ключ в замочной скважине, будто не верил, что замок может сработать с первого раза. Прислуга стояла неподвижно, не сводя глаз с закрытой двери.
Это случалось не впервые. В последние дни Родион часто прятался в своей комнате, почти ничего не ел, избегал разговоров и просил не беспокоить. Милена несколько раз подходила к нему с подносом, но получала в ответ только сухое «не надо» или вовсе тишину. Сегодня же он не проявил интереса даже к тому, принесли ли что—нибудь с кухни, словно вовсе не замечал происходящего вокруг.
Постояв немного перед закрытой дверью, Милена вздохнула, взглянула на часы и направилась обратно к лестнице.
Через полчаса она осторожно вошла в кабинет профессора. Вениамин стоял у книжного шкафа и перебирал стопку писем, сперва не заметив её.
– Вениамин Степанович, – произнесла она спокойно, с лёгким колебанием в голосе. – Простите, что беспокою.
– Что там ещё? – не оборачиваясь, отозвался он.
– Родион Михайлович… я видела его. Он снова не позавтракал, заперся в комнате и выглядит нехорошо. Может быть, вы поговорите с ним?
Профессор резко повернулся и коротко взглянул на неё без раздражения, но и без сочувствия.
– Милена, – произнёс он с лёгким нажимом. – Он всегда был таким. Вы здесь не первый год.
– Я просто…
– Спасибо, – перебил он. – Не нужно. Если ему станет плохо, он позовёт. А если не позовёт – тем более трогать не стоит.
Милена кивнула, чуть заметно поклонилась и вышла. Дверь за ней закрылась мягко, но окончательно.
В коридоре снова воцарилась тишина. День шёл своим чередом, однако в доме с каждым часом всё сильнее ощущалось напряжение, будто кто—то старательно скрывал за молчанием нечто важное и пугающее. Тишина теперь не казалась просто отсутствием звука, она словно обрела собственную тяжесть.
Анненков подъехал к особняку ближе к полудню и оставил машину у кованых ворот, как всегда, не заезжая во двор. Воздух был влажным и тяжёлым, не по сезону пропитанным запахом топочной золы и выдохшегося морозного дыма. На ступенях крыльца таяли следы чьих—то ботинок, размываемые тусклым зимним светом.
В доме было тепло и сумрачно. Прихожая встретила Анненкова густой тишиной, которую не нарушил даже щелчок замка входной двери. В гостиной горела настольная лампа, на низком столике стояла чашка с уже остывшим чаем.
Родион Михайлович сидел у окна, закутанный в сползающий с плеч плед, но не поправлял его. На коленях лежала раскрытая газета, взгляд старика был устремлён не в окно, а куда—то в пустоту перед собой.
Анненков вошёл неслышно, но Родион всё равно обернулся. Глаза его были тусклы, губы плотно сжаты.
– Здравствуйте, Иван Сергеевич, – произнёс он без удивления.
– Добрый день. Можно присесть?
Родион молча кивнул. Анненков снял пальто, положил перчатки на край каминной полки и сел напротив. Некоторое время оба молчали, и только размеренный ход часов заполнял комнату.
– Я хотел бы задать вам несколько вопросов о Софье, – начал Анненков. – Понимаю, это может быть неприятно, но, возможно, вы знали её лучше, чем остальные.
– Я не знал её так, как вы, вероятно, надеетесь, – медленно проговорил Родион. – Она была рядом, но никогда не принадлежала этому месту – ни в быту, ни во взглядах, ни в чувствах. В этот дом она входила не гостем, а свидетелем, который видел то, о чём никому из нас знать не хотелось бы.
– Вы общались?
– Иногда. Без обязательств. Она спрашивала, я отвечал или молчал. Софья понимала молчание лучше слов. В этом мы были похожи.
– А что—то личное? Было ли такое, что вы ей доверяли?