Шкаф, заказанный несколько дней назад в интернет-магазине, был собран буквально за полчаса, остальное время Маркус помогал расставлять в нём книги, а потом пил чай, от которого никуда было не деться, и рассказывал о своей жизни, и хотя с момента заказа шкафа до момента сегодняшнего ничего особенного в жизни Маркуса не произошло, от рассказа тоже было никуда не деться. Потом Маркус поехал к себе, в квартиру, которую снимал второй месяц и нарадоваться на которую (особенно на её тишину и покой) до сих пор не мог. Мать не причитала, когда он съезжал, но была расстроена, хотя и старалась этого не показывать – понимала желание Маркуса жить хоть и недалеко от неё, но самостоятельно. Поэтому Маркус пил чай и рассказывал всякую ерунду из своей жизни. Заказывал и собирал шкафы. Помогал с уборкой. И собирался делать всё это и впредь. Это и многое другое. Приехав в свою квартиру, Маркус принял душ и засел за последний сезон «Американской истории ужасов». Очнувшись только после трёх серий, он вспомнил, что сегодня собирался вернуться к бегу.
Парк Паэ был прохладным и пустым. Застыл в ночном вакууме осенне-морозной тишины, местами поблёскивая отражениями оранжевых фонарей на тёмной глади заснувшего озера. Маркус бежал не быстро, разогревая мышцы и думая о планах на утро. Ночной парк всегда его воодушевлял. Казалось, можно совершить невозможное. Он любил это время – тихое, спокойное, когда большинство в его районе уже ложатся спать, а он бежит в ритме музыки наедине со своими мыслями, и свет фонарей не выхватывает из темноты других фигур. В это время он часто оказывался в парке один. По крайней мере, в пределах видимости.
Часто, но не всегда.
Трек сменился с ритмично-агрессивного на ритмично-динамичный, и случись это секундой или двумя позже, Маркус услышал бы в паузе лёгкий треск льда где-то слева, в подмороженной траве. Но он не услышал. Поэтому дальнейшее было для него полной неожиданностью. Что-то произошло – и так быстро, что он даже не успел толком понять, что именно. Чьи-то руки на его плечах, потеря равновесия, восстановление равновесия, неизбежный шаг-другой для этого, хруст изморози под кроссовками. Освещённая асфальтовая дорожка осталась позади. Маркус вынужденно свернул со стабильной траектории бегуна на траекторию, доселе его не интересовавшую. Соприкоснулся с природой. Чёрные кусты, тёмная листва под ногами, очертания какого-то мусора, мрачная сторона парка, не так уж и далеко от фонарей, а какая тьма, господи, и ещё кто-то за его спиной. Маркус обернулся, но в ту же секунду оказался на коленях. Бок обожгло болью, сердце затрепыхалось так, словно он пробежал кросс после годового перерыва, а потом внутри что-то похолодело, отчего даже крик не смог вырваться более-менее убедительным.
Музыка для бега всё ещё играла в наушниках, поэтому Маркус не услышал собственный стон и чьё-то шумное дыхание сбоку, не услышал звук, с которым что-то опустилось на его затылок, на этот раз почему-то почти не почувствовал боли. Боль заглушала не музыка – первобытный страх, первородный лидокаин, спасительная природная анестезия. Следующего удара он не почувствовал, но тот несомненно был, раз уж Маркус теперь прижимался щекой к промороженной листве. «Это конец», – подумал Маркус. Как быстро и как неожиданно. Совершенно внезапно. Но если так, то эта бессмысленная динамичная фоновая музыка не должна стать последним, что он услышит, не должна стать саундтреком его смерти, только не это. Маркус попытался вытащить наушники из ушей, и, если бы ему это удалось, он был бы оглушён царящей вокруг тишиной. Да, из наушников ещё доносилась бы музыка, да и в ушах немного звенело от слишком большой громкости, под которую он привык бегать, но больше – ничего. Вокруг не было никого, кроме его убийцы, а тот хранил поминальное молчание. Маркус впервые в жизни прочувствовал бы всю красоту этого квартета – темноты, тишины, подмёрзшей листвы и ночного воздуха, красоту, неведомую ему, раз за разом бегающему под этот оглушительный дурацкий плейлист для бега по освещённым неестественным светом фонарей асфальтовым дорожкам, смахивая с себя капли пота. Прочувствовал бы несомненно, всеми обострившимися на грани смерти чувствами, но этого не случилось. Маркус протянул руку к наушнику, но ничего не произошло. Рука даже не пошевелилась. Он вообще не мог пошевелиться. Он был парализован. Маркус понял, что сейчас умрёт. Что так и не узнает, почему. И что он уже ничего не может изменить.
Наушники действительно были отменными. Они крепко сидели в ушах и оставались на месте, когда Маркус ощутил толчок и оказался в кустах, когда он дёрнул головой, пытаясь понять, что происходит, когда рухнул на колени и когда прижался головой к холодным, прикрывающим твёрдую землю листьям.
И когда он уже навсегда перестал слышать музыку.
Виктор шёл, волоча за собой мешок с мешками, и шаги его проседали во влажном после вечернего дождя песке.